Часть 1

В один день Тсунаёши приходится записаться к психологу. Когда громче голоса интуиции начинает верещать тревога и грудь стягивает так, будто он носит тугой корсет. Реборн, подросший за несколько лет и выучивший ученика от и до, больше не бьёт по спине с уверенным «Соберись, тряпка-Тсуна!». Реборн молча помогает освободить плотный график и лично выбирает человека, которому ученик доверит голову. Ею в мафии рисковать можно по-разному. Тсунаёши просто больше не выдерживает. На него водрузили роль Атланта, но он не титан и даже не полубог-Геракл. Тяжесть небосвода гнёт точёную осанку и колени. Тсунаёши терпит, но пойдёт так дальше — и Великое юное Небо склонится раньше, чем солнце покинет горизонт. Тсунаёши резко выдыхает, перед тем как постучаться в дубовую дверь и войти с приглашения по ту сторону. Немного не ожидая подобного, он половину сеанса ревёт. По-детски утирая лицо сжатыми в кулаки ладонями и царапая кожу холодом кольца. Женщина ничего не говорит о том, что Дон самой могущественной мафиозной семьи не имеет права на слёзы. Она вкрадчивым спокойным голосом объясняет, почему неправильно держать их в себе и почему плакать даже полезно. Только это уже подкупает. Дружбы с синьорой Кваттроки не заводится, но это даже устраивает. Чем ближе человек, тем меньше его хочешь беспокоить. Идеальное расстояние сердец и её мастерство обеспечивают Тсуне какое-никакое подобие душевного спокойствия. Лечить душу тяжело. Собственную — особенно. А Небо — оно на то и Небо, чтобы опекать остальные атрибуты. Стоит ли говорить о том, что из всех Хранителей добровольно встретиться с психологом соглашается лишь Докуро? И Хаято, но с большой натяжкой. Курому на сеансе не плачет, и слова из неё тянутся вяло. Скупые, тихие предложения и взгляд единственного глаза в пол. Кваттроки стучит карандашом по листу и записывает ещё одним пунктом скромное «комплексы». Искусная повязка на лице не имеет к ним никакого отношения. Одним вечером Курому остаётся у Босса в кабинете. Они говорят долго, едва ли не полушёпотом, но расходятся в полночь, чтобы выспаться и не губить организм, пока есть возможность. Таких возможностей в их жизни мало. — Я поговорю с ним, — напоследок бросает Курому, сжимая рубашку на груди. Мукуро долго не соглашается посетить Кваттроки. Уходит от разговоров, усмехается, ёрничает, шутит, что это его прерогатива — копаться в чужом сознании. Курому остригает волосы, старое имя не возвращает, но, кажется, оно больше не имеет для неё значения вовсе. В ней всё больше читается свобода. Независимость. И Мукуро месяцами молча тянет уголки губ вверх. — Как быстро милая Наги выросла. Ей скоро двадцать. Ему уже двадцать два. Мукуро игнорирует всех до последнего. А Хаято всё больше курит, в задумчивости пялясь в небо. Тсунаёши его не одёргивает, понимая, что не всё можно отрефлексировать. Не всё можно забыть. И от прошлого не избавиться. На удивление, спустя сеансов пять — а это почти лихих полгода — он уже не идёт к Кваттроки будто из-под палки, но продолжает звать её ведьмой. После себя он даже тянет к ней упёртых Такеши с Рёхеем, апеллируя тем, что они самые нестабильные. Как иронично бы ни звучало, но… — И если у вас поедет башка, гражданские нюни, как Хранителей Десятого я вас не признаю. Понятно, а? Рёхей берётся на слабо и непонятно, каким образом, но на слабо берёт и Кёю. Их сеансы идут почти друг за другом, и Хибари хмыкает — мол, после Сасагавы даже психологу нужен психолог. С ним у Кваттроки долго не клеится: титаническая уверенность в своей правоте и надменный взгляд давят женщине на руки. Опустить их — всё равно что подвести свой профессионализм, и она продолжает вести беседы с гордым Хибари Кёей. Он человек сложный. — Но думаю, он неплохо справляется. И сломать его тоже сложно. Синьора улыбается спросившему об успехах друзей Тсунаёши, вскользь обмолвившись: — Вы молодцы. Никаких подробностей, но по её глазам читается: это не утешение, юный Дон. Рёхей оказывается чертовски болтлив. Настолько же, насколько упрям и громогласен. Его обещание экстремально стараться работать над своим ментальным здоровьем, так же, как над физическим, оказывает влияние и, честно, заставляет улыбнуться. Но Такеши продолжает стоически позитивно избегать этой темы. А потом Тсунаёши, заехав к учащейся в Милане Хару, узнаёт, что Миура с Ямамото почти на пару ходят к одному терапевту. Оба с диагнозом «улыбчивая» депрессия после навязчивых мыслей выйти в окно. — Я узнала год назад, когда заикнулась, что никак не могу найти «своего» специалиста. — Они с Такеши дружны в этой своей любви тянуть лыбу заместо петли. Дотянулись. — Это он мне посоветовал. Просил не рассказывать, но ты так волнуешься, что я не могу молчать, — улыбается Хару и тянет свой клубнично-молочный коктейль через соломинку. У неё под глазами мешки и тщательно скрытые тональным кремом синяки. Тсунаёши после разговора с ней обеспокоенно звонит в Намимори, пытаясь расслышать в голосе Киоко не то спокойствие, не то подвох. Он больше не верит, что в гражданской позиции есть сильно большие преимущества. Учитывая, что Киоко уже не гражданская. Она чёртова полицейская с государственным пистолетом в кобуре. — Я справляюсь, Тсуна-кун. Спасибо за беспокойство и что присматриваешь за братом. Правда. Киоко сильная. В её голосе даже через телефонный скрежет слышится сила. Мягкая, нежная мощь. Тсунаёши уважает её, поэтому не рассыпается в дотошном допросе. Он вздыхает, выпуская из груди беспокойство за подругу. Улыбается: — Хорошо. Удачи, Киоко-чан. Спасибо, что присматриваешь за Намимори. И в трубку ему вторит улыбка. Хибари Кёя не отдал бы свой город в дозор человеку, в котором не уверен. А в Киоко Кёя уверен больше, чем кто-либо был раньше уверен в компактной школьной богине. Со всей своей традиционностью Кёя вообще удивляет отсутствием присущего многим мужчинам сексизма. Он знает, что женщины сильны без приукраски. Он понимает. Из чего и вытекает его недо-полудружба с Хару и Киоко. В дни, когда совпадает их возвращение в Намимори, Миура даже тянет его пить чай в гости, предварительно захватив младшую Сасагаву. Киоко со смешком зовёт их «чайным клубом Намимори», благодаря за привезённый им из других стран дорогущий чай. Компания похуже спокойного одиночества, но получше орущего в ухо Рёхея. Да и чего таить — вкус на сладости у этих девушек отменный. И хотелось ли ему или нет, но Кёя также шефствует над Ламбо с И-Пин. Из всех людей, годящихся в наставники, их наставником стал он. Смехотворно. Тсунаёши твёрдо стоит на том, что дети окончат школу в Намимори, желательно с университетом на пару. А Кёя, как самый частый возвращенец в родной дом, по просьбе Реборна следит за тем, чтобы дети не растеряли своих навыков и Ламбо не забыл, что за кольцо носит на цепи под рубашкой. Мальчик прекрасно помнит, но стараниями Тсунаёши его не тяготит эта ноша. — Брату привет! — голосит он, когда машет Хару и Кёе в аэропорте. — Удачной дороги, Кё-сан, Хару-нэ! Ламбо с И-Пин, кстати, по документам уже давно Савады. Два года спустя, последний из Хранителей Десятого Вонголы, наконец топчется у двери кабинета синьоры Кваттроки. — Не бойся, Мукуро-сан. — Курому кладёт ладонь ему на плечо, и он хмыкает её поддержке. — Спасибо за беспокойство, милая Курому. Но страх я не чувствую. Мукуро оказался прав. В конце концов, ему не нужен психотерапевт. Ему нужен психиатр. И усилиями Тсунаёши с Курому, он к нему ходит. Лечить душу тяжело. Свою — особенно. Но они стараются. Вместе, как и полагается семье.