...

Белые стены, холодные и равнодушные, тянулись длинными коридорами, бесконечные переходы из одной комнаты в другую. Под ногами гулко звучали шаги — единственные звуки, которые нарушали эту пустоту. Никто из присутствующих не решался заговорить. Такое бывает только на похоронах и в местах, где действительно интересно. Галерея встретила меня тишиной и стерильным светом, что, казалось, поглощал всё вокруг, но не трогал того, что было по-настоящему важным. Картины, мрачные и готичные, были как ножевые ранения на этих светлых поверхностях бетонных стен помещения. Изображения словно выплывали из теней: мрачные силуэты, старинные замки, таинственные леса и безликие фигуры, скрытые в глубинах темных мазков. Здесь не было места для ярких красок или жизнерадостных сюжетов — только сдержанная палитра черного, серого и тёмно-синего, создающая ощущение приглушенного трагизма. Это было великолепно. Ожидание новой выставки того стоило. Я двигалась медленно, никуда не торопясь. Атмосфера давила, но не угнетала. Скорее, она была как долгожданное облегчение — как холодный, влажный грунт во время дождя, как свежий воздух после душной комнаты. Каждая картина на мгновение притягивала мой взгляд, заставляя остановиться. Мне нравилось разглядывать, как на фоне белых стен они были словно артерии, пульсирующие единым организмом. Подойдя ближе, я остановилась у одного полотна: это был то ли портрет, то ли пейзаж тумана, на нём была изображена фигура женщины в чёрном. Её черты лица были еле видны под чёрной фатой, но глаза... Глаза незнакомки были полны безмолвного ужаса. Словно она смотрит на что-то, что находится позади меня. — Ужасная картина, правда? — голос раздался за моей спиной. Я неспешно повернула голову, ощущая, как волна моих чёрных волн спадает с плеча. Взгляд сразу цепляется за фигуру позади. Высокий, с взъерошенными по плечи волосами, чуть растрепанными, как будто он был чем-то увлечен. Его глаза — глубокие и внимательные, смотрели на меня, пронзительно. И я в ответ без стеснения изучала его: слегка сморщенный лоб, задумчивое выражение лица. Что-то в его присутствии было странным, как будто он пытался проникнуть глубже, чем следовало бы для случайного наблюдателя. — Что такое «Ужасная»? — Странная, пугающая, скучная? — последнее он словно преподнёс на блюдце со знаком вопроса. Он будто бы выжидал, хотел добиться какой-то реакции, отрицания или наоборот поддержки. Странный. Он явно ждал чего-то конкретного от меня, и это стало заметно. — Вы ко всем пристаёте с такими вопросами? Слова вырвались из меня сами собой, и я не могла не заметить, как его глаза на мгновение прищурились, в них вспыхнула искорка чего-то… Незнакомец немного наклонил голову вбок, его глаза неотрывно скользнули по моему лицу, будто ища что-то большее в моих словах. Он выглядел одновременно настойчиво и непринуждённо, как человек, который привык обсуждать такие вещи в неформальной обстановке. — Не ко всем, — ответил он с лёгкой улыбкой, — Но с вами я почувствовал необходимость. У вас есть что-то… отличительное. Взгляд, изначально сосредоточенный, теперь обострился, словно он пытался заглянуть мне под кожу. Я вернулась к картине, чувствуя, как насыщенные мазки снова охватывают меня. Его взгляд следил за моими движениями, его присутствие было почти ощутимым, как электрический заряд в воздухе. Я представила какое же у него сейчас выражение лица. От этих мыслей меня охватило раздражение. Слишком поздно до меня доходит звук приближающихся шагов. Слишком поздно замечаю незнакомца, что поравнялся со мной и теперь также смотрит на полотно. — Вы знаете, — произнёс он, медленно, как будто выбирая каждое слово с тщательностью, — Вы уделяете этой картине больше внимания, чем кто-либо до вас. Это заставило меня задержать внимание на его профиле больше, чем следовало и чем нужно было бы. В последнее время я сама не своя. — И давно у «Вас» хобби стоять около одной конкретной картины и наблюдать, как люди вокруг неё ходят? — Очень увлекательное занятие, советую. — расслабленно ответил тот, словно и не заметив издевательского тона. — Но мне интересно, что «Вы» думаете о ней. Я хмурюсь на его слова. Обычно. Людские попытки залезть мне в голову вызывали лишь непонимание или раздражение. Это всегда казалось мне глупой тратой времени, будто бы меня пытаются рассмотреть по кусочкам. Но в этот раз было не так. Совсем не так. Я посмотрела на картину, стараясь не отвлекаться на присутствие незнакомца, что прослеживает за каждым изменением на моём лице, сосредоточившись на фигуре женщины, поглощённой туманом и ужасом. В галерее было по-прежнему тихо и только стук обуви со звоном прикосновений хрустальных бокалов шампанского с подносов. Эти звуки долетали до меня далёким эхом. — Она кажется, как будто запертой в собственном страхе, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и взвешенно. — Она смотрит так, будто видит нечто ужасное, что находится за пределами картины. Это чувство захватывает её. Она не бежит, а замерла на месте, как прибитая. Первая реакция, которая может её и спасти, и стать причиной её гибели. — Ты думаешь, она жертва? — его голос раздался совсем близко. И даже расстояние в полметра, допустимое для незнакомцев, не улучшало ситуацию. Я повернулась к нему, взглянув впервые прямо в глаза. Его лицо мне не было знакомо, но в том, как он держался, было что-то… Словно он пытался подтолкнуть меня к каким-то выводам, которые интересовали его больше, чем сама картина. Белые стены галереи контрастировали с его тёмной одеждой и с готическими картинами вокруг нас. В этой атмосфере он как рыба в воде, возможно, именно поэтому его присутствие ощущалось так сильно. — Не обязательно, — я снова перевела взгляд на полотно. Его вопрос ещё висел в воздухе, как что-то, что связывало меня, заставляя путаться в собственных мыслях и размышлениях. — Но мне кажется, что здесь важно ни сколько кем она является, а что её довело до ужаса? Она может быть и жертвой, а может быть просто наблюдающим. Только вопрос: на что она смотрит? Не на нас ли? Мужской смех чувствовался, как удар под дых. Звук этого смеха, казалось, вибрировал в холодном воздухе галереи, пробегая вдоль моих нервов. На этот раз я почувствовала, как его присутствие стало почти осязаемым. Я не могла не заметить, как его глаза задержались на мне чуть дольше, чем следовало, как он словно изучал меня так же внимательно, как я рассматривала картину. — Мне нравятся ваши размышления, — голос незнакомца звучал мягко, но в нём была какая-то особенная интонация, словно он пытался смягчить нарастающее напряжение между нами. — Что насчёт вас? Он на мгновение замер, как будто не ожидал услышать интерес от меня. В его глазах вспыхнула легкая искра, но улыбка осталась лишь намёком на его лице. Он сделал шаг ближе, и я почувствовала, как его тень на мгновение накрыла меня. Он был куда выше меня. — Возможно, — незнакомец медленно произнёс слова, которые, казалось, были заранее обдуманы, — Иногда мы больше всего боимся того, что скрыто внутри нас. Не внешняя опасность, нечто, находящееся вне нашего контроля, а то, что мы прячем глубоко внутри, что готово вырваться наружу в самый неподходящий момент. Я перевела взгляд обратно на полотно, но внутри уже заворочалось ощущение предвкушения. В его словах что-то было слишком знакомым. Слишком… точным. — Довольно глубокая мысль, — сказала я, позволив лёгкой нотке иронии скользнуть в свой голос. — Почти как цитата… из описания к картине. Его глаза слегка сузились, и на его лице мелькнуло замешательство, сменившееся короткой улыбкой. Зелёные глаза на мгновение стрельнули на стойку около картины, с цитатой и описанием художника. И он снова посмотрел на меня. — Ты меня подловила. — улыбка расплылась по его лицу и я невольно на это засмотрелась. — «Мы боимся не того, что видим, а того, что скрыто внутри нас». Довольно однобокий взгляд. Я усмехнулась, не удержавшись. На деле же уголки губ лишь слегка приподнялись. — Не часто встречаешь тех, кто внимательно читает описания. Может, ты ещё инструкции читаешь? — И на разных языках, — парировала я. Между нами повисла пауза, но не неловкая — скорее насыщенная чем-то новым. Воздух будто уплотнился от его взгляда. Я чувствовала его внимание так же остро, как холодный свет, падающий с ламп на стены галереи. Он наконец выпрямился, протянул руку. — Ксавье, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Художник и, видимо, не очень удачный загадочник. — Уэнсдей, — ответила я, принимая его руку, хотя прикосновение длилось чуть дольше, чем можно было бы ожидать от формального рукопожатия. — Уэнсдей… — он повторил моё имя, словно расщепляя его на звучание. — Звучит как имя, которое идеально подошло бы… — Для чего? — я подняла бровь, уже почти не пытаясь скрыть любопытство. Он на мгновение встретился со мной взглядом, затем его губы чуть дрогнули в едва заметной улыбке. Моя ладонь мягко выскользнула из его руки, его длинные пальцы кажется пропитанные пылью от тёмной пастели, оставили на моей коже горячий след, который я ещё долго буду чувствовать. — Для картины. — Он наклонился ближе, его голос стал тише, интимнее. Я скрестила руки на груди, позволяя паузе затянуться, изучая его сдержанное лицо, каждый изгиб его черт, его манеру держаться. В галерее для меня становилось всё тише, словно пространство вокруг нас сужалось, оставляя только меня и его. — И какой бы она была? — Думаю, я бы сделал её черно-белой, — он немного наклонился ко мне, его глаза теперь были ближе, взгляд более глубокий, словно он пытался прочитать что-то между строк. — Я бы использовал черную пастель, плотный холст, делал бы резкие тени, чтобы отобразить глубину, и резкое освещение, которое могло бы обнажить то, что скрыто. Он не касается меня, но я чётко ощущаю его присутствие. Это будоражит. Я чувствую, как мои бёдра начинают тереться друг от друга. И что самое ужасное. Такое чувство, что он всё видит и подмечает. — Ты любишь скрывать смысл в деталях? — я приподняла бровь, не позволяя себе расслабиться, хотя ощущение его взгляда, скользящего по мне, было слишком явным, чтобы игнорировать. — Скорее, мне нравится намекать на то, что можно найти, если присмотреться, — его голос опустился ещё ниже, почти до интимного шёпота. — Как, например, что скрывается за твоей маской отстранённости. Его слова задели что-то внутри, и я вдруг ощутила, как мой пульс ускорился. Но я не собиралась позволить ему это увидеть. Я выдержала его взгляд, несмотря на то, что внутри росло напряжение, как струна, натянутая до предела. В любой момент готовая лопнуть. — Ты слишком самоуверен. Творческие люди нередко склонны к мысли, что они лучше понимают других. И способны на то, на что другие нет. — ответила я, чувствуя, как мои слова становятся всё острее, словно они точатся подобно лезвию ножа. А я пыталась защититься от того, что начинало меня притягивать. — Может быть, — он сделал ещё один шаг ко мне, и теперь его голос был едва ли не шёпотом, горячим и обволакивающим. — Но мне кажется, ты сама хочешь, чтобы кто-то увидел тебя настоящую. Не так ли? Слова пробрались прямо под кожу, и я не смогла скрыть едва заметную дрожь. Словно бы он знал слишком много, и это вызывало странное возбуждение и одновременно желание отступить. — Ты же не против, если я тебя нарисую? Его предложение прозвучало скорее, как вызов, чем как просьба. И я поддалась. *** Похоть и стыд. Похожие чувства. Стыд, обжигающий, на вкус остро-горький, заставляющий кровь приливать к щекам и груди. А похоть — сладость с пряной остротой, оставляющая долгое послевкусие на языке, как терпкое вино. Эти ощущения смешивались во мне, вызывая нечто одновременно пугающее и до смерти возбуждающие. Ксавье затащил меня на лестничную клетку на этаж выше, оставляя галерею позади. Это создавало иллюзию, что мы могли находиться наедине. Но иллюзии подобны миражам в пустыне. То, что они есть не значит, что они настоящие. Его губы на моей коже чувствовались также ясно, как и гравитация, действующая на Земле. Его ладони, длинные худые пальцы, сжимали ткань моего платья и мою кожу, он прижал меня к стене и слегка приподнял, заставляя подниматься на носочки. Его поцелуи — глубокие и рваные, они создавали искры, что зажигали во мне огонь. Мои пальцы приподнялись с его плеч и зарылись в русые пряди, и я сжала их в кулак притягивая ближе. От Ксавье сразу последовала реакция — тихий стон, перемешанный с мычанием. И мне это слишком сильно понравилось… Его дыхание было горячим и частым, перемешанным с моим, словно воздух вокруг нас сгущался, заставляя желать наконец-то стать ещё ближе. Мои ноги затекают от постоянного баланса на носочках, а каблуки и вовсе в шаге от того, чтобы слететь со стоп. Но это было неважно. Всё что меня волновало — это руки, что опустились с моей талии на бёдра; древесный парфюм, перемешанный с запахом тела и красками; и алчные губы, которые мне хотелось кусать и целовать до бесконечности. Прикосновения наших уст были яркие, они словно действовали на каждый мой нейрон, заставляя всё внутри переворачиваться вверх дном. Мне стало его критически не хватать там, где его член почувствовал себя как дома. Я чувствовала тепло его тела сквозь ткань моего платья, и это ощущение только усиливало желание быть ближе. Каждое прикосновение будто поджигало мою кожу, заставляя мурашки пробегать вдоль позвоночника. Моё дыхание было сбивчивым, и каждый его выдох смешивался с моим. Мои мысли и ощущения слились с ним. Мне казалось, что нет ни единого чувства, которое бы разделяло нас. Ощущения были плотные, тесные и горячие. В пьяном бреду я отметила, что его пальцы начали подбирать облегающую ткань юбки вверх, натягивая её и задирая так, что я ощутила задницей холод стены. Чёрное кружево было влажное, а бёдра терлись от пульса, что я ощущала внизу… Пальцы мягко ослабли и перестали натягивать русые пряди. Я опустила ладони на его плечи и надавила вниз. Художник счёл это правильно. Его губы скользили по моей коже, оставляя за собой горячие прикосновения даже через ткань. Они прокладывали путь вниз, от выреза платья, вдоль рёбер, до живота, и… Пальцы художника, мягко ухватились за кружево спуская его. Это чувствовалась, будто бы он отделяет слой моей кожи. И это было чертовски приятно и остро. Мне стало холодно, дрожь прошла по моим бёдрам и рукам. Я откинула голову, прижимаясь затылком к холодному бетону, хватая ртом воздух, когда ощутила его дыхание у своих ног. В этот момент. С металлическим скрежетом открылась дверь. С этажа ниже, до нас дошли голоса. Они эхом отразились от стен лестничной клетки. Мой взгляд метнулся к Ксавье, что прямо сейчас стоял на коленях между моих ног, и даже сквозь плотно накрашенные ресницы и ещё более густую темноту этажа, я разглядела яркую луковую улыбку и зелёные с примесью карего глаза, что кажется светились в темноте. От желания они потемнели настолько, что почти стали такого же оттенка, как мои. Стало ясно одно. Останавливаться он и не думал. Стыд и возбуждение. Весь воздух выкачался одним выдохом из моих лёгких, стоило только полным губам провести языком по складкам, а затем начать всасывать клитор. Туфли слетели окончательно, от того, насколько резко мои ноги выпрямились, и кажется вспомнили уроки балета с детства. Где-то отдалённо до меня доходили голоса людей внизу. Похоже их напугали мои шпильки настолько, чтобы матернуться. Но было плевать. Ладони Ксавье уютно расположились на моей заднице, сжимая её и прижимая к себе, устраняя всякие мои попытки вырваться. Я прикусила собственную ладонь, что было очень вовремя. Так как, погрузившийся кончик языка мог бы заставить меня петь оперу. Ах, какая жалость, что мы не там. Можно было бы вдоволь накричаться. Его язык мягко оглаживая внутренние стенки с тихим, возбуждающим причмокиванием. Казалось, что надо мной проводился обряд экзорцизма, иначе я не знаю, как объяснить от чего мне так хотелось биться головой об стену, с музыкальным сопровождением стонов, что были приглушены лишь моей ладонью. Этажом ниже до нас дошел вновь хлопок металла, а чуть позже и запах табака. Я не успела заметить, как точка где граница между реальностью и ощущениями стирается, подобралась ко мне слишком быстро. Всё моё тело задрожало, а затем разом обмякло. И единственное, что не дало мне скатиться по стене — это руки художника. — Уэнсдей? Всё нормально? — хрипло прозвучало у меня над ухом, когда он выпрямился. Он не отпускал меня ни на минуту, становясь для меня твёрдой опорой и защитой от холодного кафеля. Расплывчатый взгляд сосредоточился на лице передо мной. Я чувствовала себя ужасно довольной и пьяной, от чего была куда более напористой. Моё внимание опустилось вниз, проходя по его телу изучающие. Выпирающая ширинка была центром моего внимания. Я была жадной. Я подняла взгляд на лицо Ксавье, заглядывая ему глаза, в то время, как моя рука прильнула к нему, опускаясь к ремню и ловко начала справляться с застёжкой. Мои действия не остались без внимания. Я смотрела на него с вызовом. Холодным и расчётливым, уже предвкушая дальнейшее развитие сюжета. — Ты вроде хотел «обнажить скрытое»? На мою дерзость он ответил огоньком внутри зелёных глаз. Он дал мне справиться с его ремнём, а затем выудил из заднего кармана заветную серебристую упаковку. От чего-то, это меня разозлило. — И часто ты так предлагаешь девушкам стать моделями? — слова слетевшие с моего языка звучали ядовито, но что куда хуже, слишком эмоционально открыто. Бесит. — Хочешь верь, хочешь нет, — Ксавье надел латекс, и нагло, абсолютно недопустимо взял меня за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Но ты первая. Я не успела отреагировать. Его рука обхватила мою ногу чуть выше колена и уложила себе на бедро, заставляя обхватить его туловище. Мы упёрто смотрели друг другу глаза, словно проверяя другого на прочность. Между ног потёрлось что-то влажное, скользкое и горячее. Головка проскользнула внутрь, растягивая почти болезненно. Ладони Ксавье приподняли за бёдра, вынуждая встать на носочки, и, затем, резко опустили вниз, заставив изогнуться в безмолвном крике. Руки мои обхватили его плечи, прижимая худое тело так близко, что я могла бы слиться с ним на атомном уровне. Чёрные ногти впивались в кожу даже через плотную ткань полуформальный рубашки. Я слышала его сбивчатое дыхание, ощущала его короткие поцелуи на моих щеках и шее. Ощущать эту нежность в совокупности с движениями было странно, ведь он двигался во мне так, словно хотел выбить членом из меня всю спесь. И он был близко. Толчки были лихорадочные. Без четкого темпа, рваные и всепоглощающие. Каждый раз почти роняя на себя резкими выверенными движениями. Мучительно проникая глубоко, раздвигая податливые стенки, обхватывающие туго — так, что чувствовался каждый перепад высоты, каждый выступ, вена и особенность. Каждое движения, буквально распирало изнутри, давая непривычное ощущение наполненности. Почти болезненное и завораживающее. Мы словно потерялись во времени…