Часть 8. Холод, детка, холод.

Милена стояла у окна, глядя на серое небо, за которым не было видно ни единого лучика солнца. Тёмные облака нависали, как тяжёлые, непроницаемые стены, словно отражая её чувства. В комнате было тихо, слишком тихо. Простор маленькой квартиры казался ей каким-то чужим, а холод, который проникал в каждый уголок, заставлял её чувствовать пустоту внутри. Хотя она была уже на ногах, а её тело восстанавливалось после пережитого, душевная пустота не уходила. В груди было холодно, как будто мороз пробирался прямо в её сердце, а тепла не было ни в одном уголке её жизни. Кажется, что что-то ушло навсегда, и теперь каждое движение, каждое дыхание было словно шагом в туман, где не было ясности. Она обняла себя, пытаясь согреться, но внутри всё оставалось таким же холодным и пустым, как и мир за окном. Закрыв глаза, она погружалась в свои мысли, и почувствовала, как её тело начинает дрожать от холода, несмотря на согревающий чай, который она оставила на столе. Этот холод был не физический. Он был внутри, в том месте, где раньше витало тепло и уверенность. Теперь же пустота заполнила её, словно её мир стал отдалённым и чуждым. Она повернулась, подойдя к столу, взяла чашку в руки, но не чувствовала никакой радости от тепла, которое излучал напиток. В её глазах отразился тусклый свет, а мысли были смутны, как тень. Всё казалось непрочным, словно каждый момент, каждая деталь в её жизни начинала разрушаться, но она не могла найти силы что-то изменить. В комнате был слышен лишь тихий звук её дыхания, сливающийся с гулом за окном. Погода за стеклом была такой же холодной, как её чувства. Милена чувствовала, как её мир сужается, как её связь с окружающими ослабевает. Она отпила глоток чая, чувствуя, как его тепло немного согревает тело, но ни одно из этих мгновений не могло растопить лёд внутри неё. Всё ещё оставалось пусто, как если бы она потеряла что-то важное, но не могла понять, что именно. Милена поставила чашку на стол, чувствуя, как её взгляд блуждает по комнате, не останавливаясь ни на одном предмете. Этот холод внутри был частью чего-то гораздо большего. Она потеряла связь с Глебом, и это ощущение не давало ей покоя. Тогда, когда они были рядом, она чувствовала, что мир как будто становился целым. Он был её опорой, её светом в темные дни. Но теперь, когда их пути разошлись, это пространство между ними стало необъятным. Он не был рядом, не было его звонков, не было его теплых слов, которые когда-то заставляли её чувствовать себя защищённой. Она пыталась убедить себя, что это было нужно. Что всё произошло не случайно, что она должна быть сильной и двигаться дальше. Но каждое утро, когда она просыпалась в пустой комнате, каждое мгновение, когда она думала о нём, чувство утраты не отпускало её. Милена не понимала, как это случилось. Сначала всё было нормально, потом были мелкие недоразумения, маленькие разрывы в общении, а теперь их связь исчезла, как уходит снег, не оставив следов. Она пыталась найти объяснение, но чем больше думала, тем сложнее становилось понять, что именно пошло не так. Саша, возможно, заметила её растерянность, но не могла понять, насколько глубокие эти чувства. Милена не говорила ей о Глебе. Она не знала, как. Всё, что оставалось — это молчание, пустота, и холод в душе, который не отпускал. Холод в душе был не только у Милены.

***

Пиздецки заебало. Глеб сидел в давно изученном стрип-клубе, который стал для него чем-то вроде убежища. Звуки музыки, яркие огни и движения девушек на сцене — всё это создавало атмосферу, в которой можно было потеряться, не думая о последствиях. Он наблюдал за происходящим, но его мысли были где-то далеко. Они снова возвращались к Милене, к тому моменту, когда всё изменилось. Он не мог понять, почему всё так произошло. Ведь между ними не было ничего определённого, но связь, которая существовала, была глубокой, и ему было трудно отпустить её. Вокруг продолжали двигаться, шуметь, но Глеб сидел в своём уголке, погружённый в свои мысли. Каждый раз, когда он пытался забыться, его сознание снова возвращалось к ней. Милена. Её слова, её лицо, её тишина, когда она сказала, что ей нужно время. Всё это продолжало гложить его изнутри. Он взял в руки бокал, но не почувствовал ни вкуса, ни удовольствия. Всё казалось чужим, даже если вокруг были люди, искренне наслаждающиеся моментом. Он не мог уйти от своих мыслей, и этот холод внутри не отпускал его. Раздался звонок. «Темыч»       — Слушаю? "Ты где?"       — По делам уехал. "Интересные у тебя дела, лучше бы Милену навестил"       — А что у нее? "Ты бы правда лучше бы поговорил с ней, чем глядел на этих губастых" Несложно было понять, что Артем узнал обстановку по музыке и шуму.       — Мне не нужно знать как у нее дела. Кому ты врешь, Глеб. В сердце ёкнуло. Как же он хочет вдохнуть ее запах, послушать как бьется её сердце, и извиняться пока не снесет крышу. "Разочаровал. Снова." Звонок завершен.       — Сука.

***

      — Если тебя Артем зовёт, это не проблема, иди развейся, я справлюсь.       — Тебя оставлять без присмотра нельзя, тем более мы должны решить вопрос с лекарствами и вообще распределить бюджет, у нас нет финансовой подушки. — недавно осознав такую хуйню как «финансовая подушка», стало откладываться больше денег, и это всё равно не меняет ничего. Милене требуется больше денег.       — Забей на лекарства, у меня еще есть в баночке. Купи себе новое платье, и погуляй ты уже с Тёмой. Клянусь, буду ответственнее. В баночке лежали две несчастные капсулы, а 2 недели назад лежало 4. Весникова принимала одну в неделю, растягивая и надеясь на лучшее. Так вот, нихуя не лучше в этом плане тоже. Таблетки должны приниматься каждый день.       — Мне больше не страшно. Не боюсь умереть. — неожиданно вставила в тишину блондинка.       — Я тебя просила не озвучивать свои долбоебские мысли насчет смерти.       — Иди к Артему, он звонит с утра.

***

Дверь захлопнулась, и Милена выдохнула. Как же её заебало слушать мотивационные возгласы на тему здоровья. Все плохо и об этом кричат доктора. И во-первых её сердце. Сидя за стареньким ноутом, она врубила такой же старый выпуск Птушкина где он голосил «Путешествуйте, касатики». В животе заурчало и она направилась разогревать куриный суп, вспоминая что нужно выпить таблетку. Останется одна капсула, а что дальше? Просить о таблетках Глеба? Гордость не позволит. Раздался звонок в дверь. Неспешными шагами, шаркая домашними тапками, блондинка подошла к двери. Заглянуть в глазок даже не подумала — привычка, которая когда-нибудь сыграет с ней злую шутку. Как там говорят? Вспомнишь говно, вот и оно.       — Ты дома одна, пришел присмотреть, — послышался голос.       — У меня все отлично, уходи, — отрезала она, уже понимая, кто стоит за дверью.       — Пообещал, — упрямо сказал Глеб, вспоминая, как заверил Сашу, что присмотрит за Миленой.       — Разобещай, — бросила она с досадой, пытаясь закрыть дверь. Но силы были неравны — парень придержал створку, затем легко распахнул её.       — Нам нужно поговорить.       — Я так не думаю. Наши пути давно разошлись, и уже запоздали с разговорами.       — Милена, не беси меня. Заходи в квартиру.       — С удовольствием, но без тебя.       — А я у тебя и не спрашивал. Он нагло шагнул в прихожую, снимая куртку и небрежно вешая её на крючок.       — Выглядишь уставшей, — заметил он, оценивающе оглядывая её.       — Спасибо, — коротко ответила она и поспешила на кухню, где на плите закипал суп. Глеб двинулся за ней, не отводя взгляда.       — Ты скучала по мне? — тихо спросил он, словно боялся разрушить момент. Милена замерла. Их глаза встретились, и её внутренний мир перевернулся. Так хотелось сказать «да». Хотелось броситься к нему в объятия, снова почувствовать себя в безопасности. Но боль, горечь, обида не позволяли сделать этого.       — К чему такой вопрос? — голос прозвучал ровно, но сердце билось так, что отдавало в виски.       — Потому что я скучал по тебе, — он подошел ближе, медленно, словно давая ей время отступить. — И хочу знать, скучала ли ты. Его пальцы аккуратно коснулись её подбородка, приподнимая лицо так, чтобы он мог смотреть ей в глаза. Она закрыла глаза. Слезы хлынули потоком, обжигая щеки. Милена резко оттолкнула его, сделала несколько шагов назад и стремительно скрылась в другой комнате.       — Не надо этих качелей, Глеб, — голос дрожал, как от холода. — Пожалуйста, оставь меня в покое. Он пошел за ней, но теперь медленнее, осторожнее.              — Я могу все объяснить, Милен.       — Ты мог раньше, но не делал этого. Ты мог спросить, как я, но даже не пытался. Ты мог поделиться, что с тобой происходит, но предпочел просто исчезнуть. Оставил меня гнить в этой пропасти. Я этого заслуживаю? — голос сорвался, превращаясь в рваный шепот. Она обняла себя руками, словно защищаясь от него и от воспоминаний.       — Прости меня, ангел, — тихо сказал он, сделав ещё один шаг вперед. — Мне понадобилось слишком много времени, чтобы понять что я люблю тебя. Милена покачала головой, но не успела сделать и шага назад. Глеб сократил расстояние между ними, обхватил её лицо ладонями и посмотрел прямо в глаза.       — Прости меня, — повторил он, и в его голосе было что-то, от чего всё внутри нее сжалось.       — Ты не можешь просто прийти и... — начала она, но её слова прервались, когда он наклонился и поцеловал её. Его губы были настойчивыми, но в то же время мягкими, как будто он боялся сломать её. Она попыталась оттолкнуть его, но руки сами собой скользнули к его плечам.       — Глеб... — прошептала она, когда он слегка отстранился.       — Я так, сука, скучал. — тихо сказал он, касаясь её лба своим.       — Это неправильно, — голос дрожал, но она не отводила взгляда.       — Это единственное, что кажется правильным, — он снова накрыл её губы своими, крепче, горячее, будто хотел восполнить всё потерянное время. Её сердце билось в бешеном ритме. Руки обвили его шею, притягивая ближе. Она забыла обо всём - об обиде, боли, прошлом. Сейчас был только он. Он прижал её к себе так, что между ними не осталось ни сантиметра. Его пальцы скользнули вниз, поглаживая ее спину. Она тихо выдохнула, зарывшись пальцами в его волосы.       — Глеб, — выдохнула она, чуть отстраняясь.       — Что?       — Если ты снова уйдёшь..       — Я не уйду, — он нежно провёл пальцами по её щеке, — Никогда.