Детство

Москва, двор, песочница возле дома. Диане восемь лет. — Отдай мою лопатку! — голос звенел на весь двор — громкий, срывающийся на плач. Диана топнула ногой и зажмурилась, чтобы слёзы не покатились раньше времени, но они всё равно предательски побежали по щекам. В детстве к ней подошли трое. На вид — лет по десять, не меньше. Тот, что стоял в центре, был чуть выше Дианки, ладный, с хорошим для своих лет телосложением. Звали его Димой Пеняевым, но друзья звали коротко и жёстко — Пень. Больше всего в нём выделялись глаза: голубые, как океан на летних картинках, такие светлые, что в них можно было утонуть. — Ну отдайте, пожалуйста! — уже не кричала, а молила девочка, протягивая дрожащие руки к игрушке. — Три рубля, — равнодушно бросил один из пацанов. Дима перевёл взгляд на рыдающего ребёнка, задержался на её глазах — карих, глубоких, полных отчаяния — и вдруг жёстко оборвал: — Хоре. Отдайте ей лопатку и уходим. — Пень, чо за дела? Хули мы съёбываем? — не понял второй. Дима повернулся к нему медленно, без лишних движений. — Я так сказал. Тебе мало моих слов? И мата меньше — тут ребёнок. Давно в фанеру не получал? Тот сдулся сразу. Буркнул что-то невнятное, дёрнул плечом, и они с третьим молча отступили, растворились в арке, как не бывало. Рядом с Дианой остался только Пень. Он всё так же смотрел ей в глаза — серьёзно, почти по-взрослому — и протянул лопатку рукояткой вперёд. — Прости. Вот, держи. Если тебе будет нужна помощь или ещё что — я живу в этом подъезде, на третьем. — С-спасибо, — выдохнула девочка, и на её лице сквозь слёзы расцвела робкая, но тёплая улыбка. — Я тоже там же живу. Только на четвёртом. Так они и сдружились. Крепко, на годы. Диана помнит о нём всё. Каждую мелочь. Как он поначалу таскал для неё жвачки «Турбо» и, краснея, протягивал их с одним и тем же: «Это тебе». Как она первый раз курила с ним — горько, противно, но почему-то важно. Как в первый раз сбегала с уроков. Как в первый раз пробовала алкоголь. Ей тогда было двенадцать, потом тринадцать — но на постоянную основу она ничего не брала, дала слово Диме, и держала его. Когда отец, узнав о проделках, наказывал дочь, Пень тут же объявлялся на пороге: «Здрасте, можно Диану? Я по матану помогу». И никто не догадывался, что помогать он приходит совсем с другим. Но это ещё не всё. Дима был основателем группировки. Назвал он её «Земля» — в честь своей лучшей подруги. В честь её глаз, глубоких и тёмных, похожих на чернозём. Дурацкое название для пацанской банды, но Пню было плевать. Он хотел, чтобы все знали: она для него — главное. Между ними никогда не было ничего такого — просто брат и сестра. Но он сделал так, что её слово внутри группировки стало законом. И Диана этим законом изменила всё. Под её давлением «Земля» перестала бить девчонок, перестала их обижать, перестала пускать по кругу. Они помогали старикам, таскали сумки из магазинов, чинили лавки во дворе. Она просто молила Диму об этом — боялась за других девчонок так, как боялась бы за себя. Пацаны научили её драться. Научили пацанским понятиям — отвечать как пацан пацану, не ныть, не сдаваться. Благодаря Пню никто её не трогал. Все боялись того, кто стоял за её спиной. А может, зря боялись? Кажется, Пень — сильный, стойкий, ничего не боится. Но никто не знал, что он каждый раз плакал, когда Диана обрабатывала ему раны. Ну, это понятно — спирт щиплет не по-детски. Но иногда он приходил к ней ночью, когда родители снова орали друг на друга, и просто плакал. В её хрупкое, ещё совсем девичье плечо. А она держала его за волосы и шептала: «Тихо, Пень, тихо. Я здесь». Они были друг у друга стеной. Но в один день случилось то, что перевернуло её жизнь. И с этого момента всё пошло совсем по-другому.