Молчание

Ночь не принесла облегчения. Диана проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле, а в комнате было темно — хоть глаз выколи. Она не помнила, когда уснула. Не помнила, снилось ли ей что-то. Только пустота в голове и липкий холод в груди, который не уходил, сколько ни кутайся в одеяло. Она лежала и смотрела в потолок. Трещины на побелке — вчера их не было. Или были? Она не помнила. Всё смешалось — вчерашний день, коробка, содержимое, записка. Лицо Вовы, когда он заворачивал всё в тряпку. Лицо Турбо, когда он смотрел на неё. Она зажмурилась, но картинка не исчезла. Она никогда не исчезала. «Никому ни слова». Она открыла глаза. Потолок не изменился. Встать получилось не сразу. Тело было чужим — тяжёлым, неповоротливым, будто налилось свинцом. Каждая мышца болела, хотя она ничего не делала. Диана села на кровати, свесила ноги. Пол ледяной обжёг ступни, но она не убрала ноги — пусть боль отвлекает. Пусть будет хоть что-то, кроме этой пустоты внутри. На кухне было холодно. Окно заиндевело, по стеклу ползли тонкие ледяные узоры. Диана зажгла газ, поставила чайник — старый, алюминиевый, с отбитой эмалью. Вода зашумела, но это был просто шум. Ничего не значил. Она нашла вчерашнюю кружку — недопитый чай, серая плёнка на поверхности. Вылила в раковину, долго смотрела, как тёмная жидкость стекает в слив. Потом села на подоконник, поджав колени, и уставилась в окно. За окном был снег. Не тот красивый, пушистый, который бывает в детстве, когда выбегаешь во двор лепить снеговика. А серый, мокрый, тяжёлый — такой, от которого хочется спрятаться. Он падал и падал, залепляя стёкла, и казалось, что весь мир замер в этой белой тоске. Город задыхался. Вместе с ним задыхалась она. Диана посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, музыкальные — так когда-то сказал кто-то, она уже забыла кто. Сейчас они дрожали. Мелко, противно, не переставая. Она сжала их в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони. Разжала. Дрожь не прошла. Она никогда не проходила. «Ты сильная», — сказала она себе. Мысленно. Без звука. «Ты справишься. Ты не имеешь права развалиться». Слова не помогали. Они были чужими, как будто кто-то другой шептал их из далёкой, несуществующей жизни. Она обхватила себя руками за плечи. Кожа была холодной, хотя в квартире топили. Или не топили? Она забыла. Она забывала всё. Помнила только то, что было в коробке. Только записку. Чайник закипел. Диана не шевельнулась. Школа встретила её запахом хлорки и дешёвых пирожков из столовой. Запахи смешивались в тошнотворный коктейль, от которого хотелось выбежать на мороз и не возвращаться. Коридоры гудели — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то хлопал дверями. Обычная жизнь. Которая не знала, что у неё вчера случилось то, о чём нельзя говорить. Диана шла по коридору, сжимая лямку рюкзака так, что костяшки побелели. И оглядывалась. Каждые несколько шагов. Механически, почти неосознанно, как заведённая. Чёрная куртка — сердце ухает вниз, в живот, в пятки. Высокий парень в капюшоне — дыхание перехватывает, лёгкие сжимаются. Группа девочек, смеющихся у окна — ничего, просто школьницы. Просто школьники. Никто из них не тот. Но она всё равно смотрела. Всматривалась в лица. Искала того, кого боялась увидеть. И не могла перестать. Она чувствовала себя диким зверьком, который забился в угол и ждёт удара. Каждый звук — звонок, стук двери, чей-то громкий смех — заставлял её вздрагивать. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она не могла дышать полной грудью, хотя никто не душил её. Она сама себя душила. На первом уроке она сидела, уставившись в парту. Тетрадь была открыта, но ручка не двигалась. Учительница по литературе что-то рассказывала у доски — слова долетали обрывками, не складывались в смысл. «Евгений Онегин», — долетело до неё, и она подумала: какая разница? Какая разница, когда у тебя внутри такая тяжесть, что невозможно дышать? Она смотрела на доску, видела буквы, но не читала. Глаза были открыты — но она была не здесь. Она была там, в Москве, на грязном мартовском снегу, в луже крови. Она была там, где всё случилось. — Диана. Она подняла голову. Нина Петровна — классный руководитель, женщина лет пятидесяти с вечно уставшими глазами и мягким, но твёрдым голосом — стояла у её парты. В руках — журнал. На лице — беспокойство. — Зайди после уроков. Поговорить надо. Не вопрос. Утверждение. Диана кивнула, хотя внутри всё восстало: «Оставьте меня в покое! Не видите, что я хочу быть одна?» Но она промолчала. Спорить не было сил. После звонка она зашла в учительскую. Кабинет был маленький, заставленный столами, на подоконниках — фиалки в горшках. Пахло бумагой, старым кофе и ещё чем-то сладким — валидолом, наверное. Нина Петровна всегда жаловалась на сердце. Диана села на стул, не расслабляясь. Спина прямая, руки на коленях. Лицо — каменное. — Ты как себя чувствуешь? — спросила Нина Петровна, откладывая ручку. — Нормально. — Я смотрю, ты выглядишь уставшей последние дни. Бледная. Синяки под глазами. Сама не своя. — Просто не выспалась. — Диана. — Нина Петровна вздохнула. — Я не слепая. Что-то случилось. Если хочешь поговорить — я здесь. Я не буду давить. Диана сжала зубы. В груди поднялась знакомая волна — отторжение, желание заорать, послать всё к чёрту, встать и уйти. И одновременно — маленький, слабый голос: «А может, сказать? Может, она поверит?» Нет. Не поверит. Или поверит — и что тогда? Менты, больница, психушка. Опять. Она не выдержит второго раза. — Спасибо, Нина Петровна. Я в порядке. Та смотрела на неё долго. В глазах — и боль, и понимание, и что-то ещё, чего Диана не умела называть. Потом она кивнула. — Хорошо. Иди. Но если что — не молчи. Диана вышла. Прислонилась к стене в коридоре, закрыла глаза. В голове стучало — «не молчи, не молчи, не молчи». А она молчала. Всегда молчала. На большой перемене Марат нашёл её у окна на втором этаже. Она стояла и смотрела на школьный двор — серый снег, голые деревья, горстка курящих старшеклассников у забора. Мир за стеклом казался ненастоящим. Марат подошёл сзади, но не коснулся. Остановился рядом, заглянул в лицо. — Ты в порядке? — Да— ответила Диана, не оборачиваясь. Она врала. Внутри неё— чёрная, тягучая, как дёготь, тоска. И страх. Липкий, холодный, который не отпускал ни на минуту. — Спала хоть? — Не спала вообще. Марат помолчал. Потом сунул руки в карманы, посмотрел в окно — туда же, куда она. — Сегодня в качалку собираемся. Карты. Дурак. Чисто расслабиться. Приходи. Диана хотела сказать «нет». Хотела пойти домой, закрыться в ванной, включить воду и сидеть, слушая её шум, чтобы не слышать тишину. Но от одной мысли о пустой квартире — о стенах, которые помнят вчерашний вечер, о полу, куда упала коробка — её вырвало. Не буквально, но где-то глубоко внутри, там, где страх живёт. — Приду, — сказала она. Марат кивнул. Улыбнулся — тепло, по-дурацки, как умел только он. Но в глазах была тревога. Он видел. Видел, что с ней что-то не так. И боялся спросить. — Вот и ладушки, — сказал он и ушёл. Диана осталась одна. Прижалась лбом к холодному стеклу. Стекло было ледяным, но она не отодвинулась. Пусть замёрзнет. Пусть хоть что-то будет реальным. Качалка встретила её тем же запахом — железо, пот, сырость. Подвал давил — низкий потолок, тусклая лампочка, бетонные стены. Раньше это место казалось убежищем. Сейчас — ещё одной клеткой. Но другой не было. Диана спустилась по лестнице, повесила куртку на гвоздь. Внутри было несколько человек. Марат уже сидел на диване, тасовал карты. Рядом с ним — Пальто, напряжённый, как всегда, но без привычной настороженности. Лампа крутился рядом, поправлял стул, что-то бормотал себе под нос. И был ещё один. Диана не сразу его заметила. Сначала услышала — голос звонкий, с картавостью, которая резала слух. — Слышь, ты не так сдаёшь, Марат! Я видел! — А ну заткнись, Ералаш, — лениво ответил Марат. — Ты вообще с нами не играешь. Ералаш. Диана посмотрела на него. Пацан лет тринадцати-четырнадцати, худой, шустрый, как юла. Светлые волосы — почти белые, выбивались из-под вязаной шапки. Глаза живые, быстрые, всё время в движении. Весь он был как живой огонёк — постоянно дёргался, вертелся, не мог стоять на месте. И картавость — мягкая, почти детская, но он старался говорить грубо, по-взрослому. Лампа заметил её взгляд и затараторил: — Это Ералаш. Он крутой. Вова его в скорлупу взял. — Не крутой, — поправил Ералаш, подходя ближе. — Опытный. Это разное. Диана смотрела на него и думала: «Какой молодой. Какой живой. Не дай бог с ним что-то случится». Мысль пришла сама собой — и испугала её. Почему она подумала об этом? Почему не о чём-то обычном? Потому что смерть теперь всегда с ней. Она носит её в себе. — Опытный, значит, — сказала она. — А то. — Ералаш посмотрел на неё с вызовом, но без злости. — Ты та самая из Москвы? — Получается,что да. — Ну, привет. — Он протянул руку. — Ералаш. Диана пожала. Ладонь у него была горячая и сухая, как у ребёнка, который всё время бегает. Она вдруг поняла, что завидует. Завидует его жизни, его движению, его умению не думать о плохом. — Диана. — Знаю. Мне Лампа рассказывал. Лампа покраснел, замахал руками. Марат засмеялся. Пальто улыбнулся — краем губ. Диана почти улыбнулась, но улыбка застряла где-то на полпути. — Садитесь, — позвал Марат. — В дурака сыграем. Играли долго. Часа два, наверное. Диана почти не помнила, как прошло время — карты мелькали, голоса сливались в гул. Она играла механическими движениями, автоматически, как будто кто-то другой водил её руками. Марат подкалывал Ералаша, Ералаш жульничал, Лампа путался, Пальто молчал. А она сидела и чувствовала, что всё это — ненастоящее. Что она здесь, но не с ними. Что её тело в подвале, а душа — там, где вчера открылась коробка. Она смотрела на Ералаша, который спорил с Маратом, и внутри снова кольнуло. Светлые волосы. Живые глаза. Он напомнил ей кого-то. Кого-то, кто плакал у неё на плече. Дима. Дима в детстве. Такой же шустрый, такой же живой. Пока не пришёл тот день. Она зажмурилась. Открыла глаза. Ералаш всё ещё был здесь. Живой. Пока. «Не думай об этом», — приказала она себе. Но мысли не слушались. Они ползли, как тараканы, чёрные и липкие. Потом, когда Ералаш и Лампа увлеклись новым спором о правилах, Пальто сел рядом с Дианой. Не близко — на расстоянии вытянутой руки. Помолчал. — Это из-за вчерашнего ты такая? — спросил он негромко, чтобы никто не слышал. Диана не ответила. Смотрела в карты, но не видела их. — Не лезь, — сказала она наконец. Голос был ровным, чужим. Пальто кивнул. Не стал спрашивать больше. Отодвинулся чуть дальше. — Ладно. Он не ушёл. Просто сидел рядом и молчал. Диана чувствовала его присутствие — не тёплое, не давящее. Она не знала, хорошо это или плохо. Но он не лез. И за это она была почти благодарна. — А ты всегда такой молчаливый? — спросила она, не глядя. — Не всегда, — ответил он. — Просто не вижу смысла говорить, если не о чем. Она чуть повернула голову. Взглянула на него мельком. Обычное лицо. Усталое, с синяками под глазами — он тоже мало спал. Но хотя бы не притворялся, что всё нормально. — Понятно. И отвернулась. Больше они не разговаривали. И это было нормально. Когда игра закончилась, все начали расходиться. Марат хлопнул Ералаша по плечу, сказал: «В следующий раз не жульничай». Ералаш огрызнулся. Лампа побежал за ними, на ходу что-то рассказывая. Пальто кивнул Диане на прощание и вышел. Диана задержалась. Собрала карты в стопку — медленно, аккуратно, хотя пальцы дрожали. Положила на стол. Встала. Надела куртку. В качалке стало тихо. Только лампочка гудела под потолком, и где-то капала вода — мерно, успокаивающе. Но Диану ничто не могло успокоить. Она вышла на улицу. На улице было темно. Фонари горели тускло — жёлтые круги на белом снегу. Снег падал крупными хлопьями, тяжелыми, как её мысли. Мороз щипал щёки, ветер гнал позёмку по асфальту, бросал её в лицо. Диана не подняла воротник — пусть. Она сделала несколько шагов — и остановилась. Взгляд. Кто-то смотрел на неё. Она чувствовала это спиной, затылком, каждой клеткой своего тела. Волосы на затылке зашевелились. Кожа покрылась мурашками, не от холода. Она знала это чувство — оно приходило в Москве, перед тем как… Диана резко обернулась. Никого. Только снег. Только фонари. Только тени от гаражей — длинные, чёрные, как пальцы, тянущиеся к ней. Каждый сугроб казался человеком в белом. Каждая тень — тем, кто прячется. Она стояла, всматриваясь в темноту, пока не замёрзли щёки, пока глаза не начали слезиться от ветра. «Показалось, — сказала она себе. — Показалось». Но она не верила себе. Она никогда больше не поверит себе. Она пошла быстрее. Почти побежала. Сапоги скользили по льду, она пару раз едва не упала — но не сбавила шага. Ей нужно было домой. В тепло. В свет. Туда, где никто не смотрит из темноты. Но дома её ждала только темнота. Квартира встретила её тишиной. Звенящей, густой, как та жидкость, что была в коробке. Диана не стала включать свет — он не прогонит то, что уже здесь. Прошла на кухню на ощупь, зажгла газ. Голубое пламя лизнуло конфорки, загудело. Чайник стоял на плите — старый, алюминиевый, с отбитой эмалью. Она налила в него воды из графина, поставила на огонь. Села на табурет, обхватила себя руками. И стала ждать. Чего — она не знала. Тишины. Темноты. Сама не знала. В голове крутилось одно и то же: то, что было в коробке. То, что она не должна никому рассказывать. Она закрыла глаза — и снова всё увидела. Снова почувствовала тошноту. Сглотнула. Сжала зубы. — Не смей, — прошептала она вслух. — Не смей раскисать. Вслух было легче. Голос прогонял тишину, хотя бы ненадолго. Чайник закипел. Диана не встала. Пусть кипит. Пусть выкипит до дна. Ей всё равно. Телефон зазвонил неожиданно. Резко, громко — в тишине квартиры это прозвучало как выстрел. Диана вздрогнула всем телом. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле — часто, больно. Она смотрела на аппарат в коридоре. Старый, дисковый, чёрный — раньше он не пугал её. Теперь он был чужим. Звонок. Ещё. Ещё. Она не хотела подходить. Но ноги сами понесли её. Как тогда, в Москве, когда она бежала за машиной. Тело не слушалось. Оно двигалось само. Она сняла трубку. Поднесла к уху. Молчание. — Алло? — сказала она. Голос дрожал. Она ненавидела себя за эту дрожь. Ничего. Потом щелчок. И голос — изменённый, чужой, ни на что не похожий. — Я смотрел на тебя сегодня. Диана замерла. Воздух кончился. Она стояла и не дышала, и лёгкие горели, а рука, сжимавшая трубку, побелела. — Ты красивая, когда боишься. Щелчок. Гудки. Трубка выпала из рук. Ударилась о пол, зазвенела, задёргалась на шнуре. Диана смотрела на неё, слушала гудки, которые раздавались уже из трубки — и не могла пошевелиться. Он видел её. Он был рядом. Он смотрел, как она идёт из качалки. Смотрел, как она оглядывается. Смотрел, как она боится. И наслаждался. В коридоре было темно. В квартире было темно. Диана стояла посреди темноты, и страх полз по позвоночнику, по рукам, по ногам — холодный, липкий, невыносимый. Она медленно опустилась на корточки. Потом села на пол, прижав колени к груди. Обхватила себя руками — так, чтобы не развалиться на куски. «Ты сильная», — шепнула она себе. Но это была не она. Это был кто-то чужой, кто верил в неё. А она сама в себя не верила. Она не плакала. Слёзы не шли. Только сухие, горящие глаза и стук сердца в ушах. Она сидела на холодном полу, в тёмной квартире, и понимала, что никто не придёт. Никто не спасёт. Она одна. Всегда одна. И он — там, за окном, в снегу, в темноте. Он ждёт. Он смотрит. И она ничего не может с этим сделать. Чайник давно выкипел. Газ щёлкал, пытаясь зажечь пустую конфорку. Диана не слышала. Она сидела и смотрела в одну точку — на телефонную трубку, которая лежала на полу и тихонько гудела. «Не смей говорить ментам». Она и не собиралась. Потому что менты не помогут. Нина Петровна не поможет. Никто не поможет. Она одна. И она справится. Должна справиться. Иначе зачем всё это? Диана подняла трубку, положила на рычаг. Встала. Ноги затекли, по телу прошла судорога. Она пошла в спальню, легла, натянула одеяло до подбородка. В голове — одна мысль. Холодная, острая. Она закрыла глаза. И провалилась в темноту. Без снов. Без криков. Без него. Просто темнота.