I

Первые дни в агенстве кажутся сном — из тех, что приходят в ранний утренний час, балансируют на грани реальности и забытья, оставляют после себя ускользающее ощущение потери. На самом деле, вся его жизнь сейчас, вне приюта, кажется одним затянувшимся сном. Можно даже сказать, что лихорадочным, учитывая ту сумасшедшую череду событий, что привела его сюда, случившись без его ведома и желания. К лучшему или худшему — он все равно понятия не имел, что делать со своей жизнью теперь, когда знал про тигра. Тот вроде как порушил все ожидания и планы, которые Ацуши успел возвести воздушными замками за последний десяток лет. Настороженно Ацуши обвыкается с новой обстановкой, коллегами, жильем… собой. Многие вещи из прошлого встают на места, как осколки стеклянной мозаики. Хотя приют все еще с ним. В сердце, в мыслях, в воспоминаниях, набрасывающихся с чрезвычайной постоянностью. В шрамах на теле. В других людях. Иногда, проснувшись, он не сразу может осознать, где он. Это нормально. Наверное. Ацуши не совсем уверен, но он пытается быть терпеливым с собой. Быть добрым ко всему вокруг, начиная с себя, даже если временами ему хочется вцепиться в собственное горло, разбить несуществующие костяшки белых (не его) лап или попробовать вырвать клок шерсти из трансформировавшихся конечностей, чтобы посмотреть, останутся ли следы после. (следов не остается) *** Ацуши дергает Дазай-сана за плащ машинально, в попытке замедлить перед предупреждающе мигающим светофором. И тушуется, осторожно кося глазами — наставник смотрит несколько удивленно, но в целом доброжелательно, так что он снова расслабляется, почти радостный оттого, что такая наглость сошла ему с рук. Все члены агенства на удивление приветливы к нему. Они также разбрасываются мягкими касаниями так, словно это ничего не значит. И хотя Дазай-сан сам по себе не кажется Ацуши поклонником прикосновений, он не исключение. Даже больше — временами у него возникает ощущение, словно наставник приучивает его к рукам, как какую-то дикую зверушку, увеличивая количество легкого безобидных контактов с каждым днем и не реагируя на неконтролируемое вздрагивание. Ацуши делает вид, что не замечает. Ему нравится чувствовать, как гудение скованной под кожей силы исчезает на десятки секунд. Всего на полминуты, но он может притвориться, что нет никакого тигра и не было. На полминуты Ацуши Накаджима — самый нормальный человек на свете. Это неплохо, даже несмотря на то, что ощущение чужих рук в опасной близости рядом с ним заставляет его сердце подскакивать куда-то к горлу. Ацуши справляется с этим. Вздрагивание не уходит, но спустя какое-то время он учится не задерживать дыхание каждый раз, когда чувствует руку у себя на плече. Это всегда плечо. Ничего больше. Дазай-сан действительно не поклонник прикосновений. *** В первый раз, когда Куникида-сан пытается взъерошить ему волосы, Ацуши чуть не сбивает стол. Это тихий день. В офисе почти пусто, и только птицы снаружи, перелетая с подоконника на подоконник, с любопытством заглядывают в окно и наблюдают за их глупой человеческой возней. — Извините, — бормочет он, трет бедро с нервной дерганной улыбкой. — Я споткнулся. — Расслабься, пацан, — отвечает ему Куникида, и не смотрит Ацуши в глаза. Даже несмотря на внешнюю строгость и резкие слова, Куникида-сан, кажется, пытается приглядывать за ним. В доброжелательном смысле. Убеждается, что он ест, проясняет любую непонятную мелочь, ругает «этого проклятого Дазая» за безответственное поведение и «плохой пример». Он хороший человек, и Ацуши действительно, действительно очень жаль. Они не говорят об этом, но Куникида-сан на протяжении недель тщательно пытается не прикасаться к нему. *** Дазай Осаму — не святой. Это очевидно, конечно. В конце концов, не существует безусловно добрых людей, Ацуши отлично об этом осведомлен. Некоторые относятся к нему чуть лучше, некоторые — чуть хуже; Дазай-сан из первых, но что-то в нем заставляет Ацуши нервничать. Если бы он посмел зайти так далеко, он предположил бы, что Дазай ему кого-то напоминает. Если бы он зашел еще дальше, то даже сказал бы, кого. Иногда, когда он был недостаточно быстрым, недостаточно сообразительным, недостаточно ловким, задумчивый взгляд Дазай-сана вызывал у него знакомую волну дрожи, бегущей по позвоночнику. Иногда Дазай-сан смотрел также, как смотрели на Ацуши надзиратели из приюта…и как смотрел директор. Раньше такие взгляды не приносили ничего, кроме боли. Сейчас жаловаться было не на что — в целом, новая реальность нравилась ему куда больше предыдущей. Но с Дазай-саном, все же, что-то было определенно не так. (и это он еще не считает его странные самоубийственные штуки) *** Знакомство с Акутагавой — это словно возвращение в приют в одночасье. Поначалу он этого не видит. У Ацуши есть проблемы важнее, чем заботиться о том, что происходит в головах психопатов; ему бы разобраться со своей. Их первую встречу он почти не помнит. Это мешанина из страха и слишком реальных вспышек приюта перед глазами, и чувства вины, и криков — директора, или Танизаки-сана, или Хигучи-сан — в ушах, и всепоглощающего страха, и боли, и крови Наоми-сан на асфальте, и страха, страха, страха. Уже позже, когда он осваивается достаточно, чтобы не захлебываться в воспоминаниях в самые неподходящие моменты, Ацуши в какой-то момент вдруг присматривается достаточно пристально, чтобы увидеть. Бледный, тощий и озлобленный, Акутагава кусается отчаянно, прогрызает плоть до костей, рвется растерзать первым, пока не растерзали его самого. И впервые за долгое, действительно долгое время, Ацуши вдруг чувствует желание укусить в ответ. И кусает. Это никогда не о ненависти, ни до Кёки-чан, ни после — хотя не со стороны Акутагавы, пожалуй, ублюдок презирает его до глубины своей угольно-черной души. Просто злость. На весь мир. Желание ответить. (сделать больнее) Они оба выбивают друг из друга дерьмо два или три раза. Или больше. «Кто был твоим директором?», — думает он. «Кто сломал тебя?», — не говорит Ацуши. В глубине души он знает ответ *** Ему было тринадцать, когда он впервые задумался, каково это — вот так вот подставить человека из злобы. В Накаджиме Ацуши ярость плескалась неконтролируемо, текла по пищеводу и подтачивала кислотой стенки, но и это не помогало понять — как можно было подвергнуть кого-то пыткам? толкнуть под чужую руку — иногда буквально — и обречь на неизбежно мучительное наказание? Почему вокруг было столько ненависти? почему она вечно обрушивалась на него? Впервые он осмелился вспылить из-за подножки — он даже заметил ее, в самый последний момент, за мгновения до того, как полетел лицом в каменный пол. Никто не смотрел на него, когда он поднимался. Даже тот самый мальчишка, худой и длинноносый, с обвислыми рыжими прядями-палками и кривой усмешкой. Ацуши не был уверен, что вообще собирался сделать, когда бросался вперед, на старшего и более рослого воспитанника; затем кто-то завизжал, а он сломал руку мальчика легким, неосторожным нажимом, и неотчетливый шум послышался для него также четко, как чужой крик. И когда его тащили в подвал, он даже не сопротивлялся. Злость все еще кусалась изнутри, сопротивляясь, но на этот раз Ацуши душил ее собственными руками. Или, может быть, лапами. В ту ночь была полная луна, — с гримасой осознает он позже. Лунный свет пробрался в подвал сквозь зарешеченное окно, скользнул по его окоченевшим пальцам ног и… Ну, Ацуши мог приблизительно представить, что случилось дальше. *** Делать больно не становилось сложнее. Помогало то, что поначалу у него не было времени об этом задуматься; в удушающей панике и приходящих с ней воспоминаниях, Тигр поднимался из глубин его сознания гораздо быстрее. И затем это были только они наедине с опасностью; с жизнями, которые никто, кроме него, не мог защитить. *** *** Улыбка Дазай-сана была острее Расёмона, ласковая примерно настолько же, насколько ласковы воды Северного Ледовитого океана к незадачливым пловцам. Тревога проскользнула в Ацуши с нервным сглатыванием слюны и свернулась внутри в наэлектризованный клубочек. Никто вокруг не казался обеспокоенным. Только он — и неотделимый от него тигр, конечно же. Ходить по трескающемуся стеклу чужих нервов не было для Ацуши в новинку. Вдребезги проваливаться раз за разом — тоже. Но на этот раз провалился не он. Потому что, когда его нервно мечущийся по комнате взгляд наткнулся вдруг на Акутагаву, Ацуши словно увидел отраженную в кривом зеркале версию себя. Версию себя из приюта. *** *** — Дазай-сан не должен был так поступать, — прерывает его Ацуши мягко. — Он был не прав. Ты не заслуживал ничего из того, что тебе пришлось пережить из-за него. Никто бы на твоем месте не заслуживал. Из горла Акутагавы вырвался невнятный тихий звук. Несколько мгновений он просто молча смотрел куда-то поверх тигра, неспособный осознать, что только что услышал. Раздражающе-грустный взгляд, направленный на него, ощущался как сотни и тысячи муравьев под кожей. — Что ты… — попытался было сказать что-то Рюноске, не до конца еще осознавая, что именно он собирается говорить. — Что ты имеешь в виду? — Тебе не должны были причинять боль. Акутагава тяжело молчит. Он не понимает. — То, что тебе делали больно — не твоя вина, — четко произносит Ацуши, почти по слогам. — Это вина Дазай-сана, твоего босса, всех, кто был рядом и не предотвратил ее. Ты не мог заслужить такое. Никто не заслуживает боли.