Встреча

      Почему я не мог просто умереть?       Я очнулся через пару месяцев. Я стал врагом народа. Берлин был мной очень разочарован. Настолько, что выжег на мне клеймо врага.       В тот миг Берхард особенно холодно наблюдал за мной. Как за крысой, хотя я ей и был. Я не помню, кто меня держал, но это неважно. Я не отрывал глаз от раскалённого железного штампа в виде серпа и молота. Изобретательно, однако.       Их отпечатали на спине. Господи, как же больно... Я прокусил щёку, стараясь не закричать во весь голос. Не помогло. Плакал я навзрыд, будто ребёнок. Потом отрубился.       Меня закрыли в маленькой комнате-тюрьме в штабе, поставили дозор. Целый год я жил под прицелом. Очень напрягает, когда на тебя постоянно смотрят. Что я делал, зная, что уже совсем скоро придёт Красная Армия? Думал.       Кем они меня посчитают? Таким же солдатом? Или шпионом? А если они захотят узнать, откуда я так осведомлён?       В голове пусто.       Ожоги заживают плохо. То ли от стресса, то ли оттого, что мне просто обидно. По-человечески грустно из-за окружающей ненависти, малодушия городов, человеконенавистничества самих смертных.       Затем пошли налёты на мой город. 6 апреля.       Перебило ноги. Практически до костей. Попали в спину — еле могу двигать нижней половиной тела. В какой-то момент попали в голову. Чудом отошёл от контузии. В прошлой жизни было гораздо хуже.       Всего три дня операции, и я уже поражён. Но я по-прежнему сижу в штабе в Берлине. Только теперь почти калекой.       — Так мне и надо, — сказал я столице в один из вечеров. — Мы все получим по заслугам.       Тот ушёл, ничего не ответив.       Однажды я проснулся с явным чувством тревоги. Начался штурм штаба. Я остался совсем один, потому что все были задействованы в боях.       Я ждал совсем недолго.       Первым до подпольной тюрьмы добрался Сталинград. Это мне на руку.       — Почему ты здесь?       Конечно, он удивлён моему присутствию здесь. Но его руки твёрдо сжимают автомат.       — Паралитик лежит там, где его оставили.       Возможно, мне наскучили тишина и спокойствие за последний год.       Григорий нервно дышит в нерешительности.       — Я не успел закончить вопрос тогда. Откуда ты знаешь так много о моей стране?       Он садится рядом со мной. Я вздыхаю и опускаю голову.       — Даже если расскажу правду, ты мне не поверишь.       — А ты попробуй!       Он неожиданно начинает кричать, но сразу берёт себя в руки. Я отворачиваюсь.       — В твоей квартире нашли тайники и всё содержимое, — Волжский ухмыляется, нутром чую. — Ты что, ограбил русский музей?       Я чуть улыбаюсь.       — То, что я скажу, будет абсурдом. Тебе легче схватить меня в качестве пленника, Волгоград.       Я не заметил ошибку.       — Как ты меня назвал?       Последняя капля.       — Ты хочешь услышать наглую правду? Так слушай! Я знаю про тебя почти всё! Знаю ту опушку у Волги, где Астрахань пускал кораблики! Знаю про калачи, в которые ты добавляешь корицу! Знаю про шрам от сабли Дарена!       Я знаю историю страны, к которой присоединюсь. Не всю, но... Это не только твоя страна, но и моя. Когда я стану Калининградом, когда начну забывать про этот кошмар...       У меня не хватает сил. Я начинаю рыдать, но продолжаю:       — Может, тогда я посмеюсь над болью, оставленной мне.       Я приспускаю рубашку, показываю серп и молот на спине.       Тишина.       Я прижимаю край рукава к носу.       — Знаешь, почему я так много знаю конкретно о тебе? Ты стал мне другом. Таким, о которых пишут книги. Ты помог мне, спас от одиночества. А я спас тебя от воспоминаний о боях. То есть, спасу...       — Ты живёшь, можно сказать, второй раз?       Я киваю. Снова надеваю рубашку.       — Гриша, я не знаю, как тебе стоит поступить сейчас.       Сталинград устало вздыхает, подходит ко мне. Я смотрю в его красные глаза. Он поднимает меня на руки, и мы идём к выходу.       — Прорвёмся, — говорит он.       Прорвёмся.