-
2 января 2024, 00:00Иногда мне снится, что я смотрю в зеркало и не узнаю собственное отражение.
Я долго рассматриваю чужое лицо, что наблюдает за мной в ответ, не в силах найти ни малейшего сходства с собственными чертами. Я медленно подношу руки к лицу, проводя кончиками пальцев по теплой плоти щек, прямой переносице и изгибу губ. Кожа моя местами отслаивается, как старый обветшалый гобелен, постепенно уступает место чему-то другому в зеркале. Новому лицу, такому же незнакомому. Так, одну за другой, я сбрасываю маски, что слоятся под моими чертами, взаимозаменяемые и невидимые для невооруженных глаз. Я сдираю кожу, плоть и кости, не в силах остановиться, потерявшись в поисках того, о чем я ничего не знаю. В поисках того, кем я никогда не была.
Я матрешка с бесчисленными гранями, бесконечная лестница, лабиринт, из которого нет выхода.
Я девушка с тысячью и одним лицом, и все же иногда мне снится, что я смотрю в зеркало и не вижу
н и ч е г о .
— Ты все еще в нем пишешь?
Прозвучавший голос заставляет меня вздрогнуть.
Ручка выскальзывает из моих пальцев и с глухим звуком падает на серый ковер, а я поднимаю глаза к двери.
Невозмутимо прислонившись к дверному проему и скрестив руки на елово-зеленой форменной куртке, он бесстрастно смотрит на меня.
Что-то шевелится внутри меня. Что-то далекое и одновременно знакомое, что сжигает мои внутренности и разжигает чувства; свирепое возрождение неудовлетворенной потребности, которую слишком долго сдерживали, она дремала под плотью, но никогда не исчезала по-настоящему.
— Ты опоздал, — сухо говорю я, даже не делая попыток встать с места.
Он пожимает плечами.
— Отправку поезда перенесли.
Любого другого одурачило бы спокойное безразличие в его голосе. Но я знаю правила его игры.
Нашей игры.
С преувеличенной медлительностью я поднимаюсь на ноги, разглаживая юбку ребром ладони, и шаг за шагом приближаюсь к нему, пока не оказываюсь перед ним.
Он смотрит на меня, не говоря ни слова, и я тону в его темных глазах. Жидкая тьма проникает в мои легкие, и я задыхаюсь, подхваченная такой знакомой волной.
Он медленно поднимает руку. Бледные пальцы ложатся на мою щеку, и нервные окончания поют от прикосновения кожи к коже. Кровь гудит в моих венах, сердце бьется в груди в беспорядочном ритме. Это мышечная память. Тело узнает то, что когда-то принадлежало ему.
Я переплетаю свои пальцы с его, мои ногти впиваются в плоть его ладони, а фаланги начинают головокружительный вальс, ритм которого известен лишь нам.
Наконец его лоб прижимается к моему, и мир растворяется вокруг. Наши носы ищут друг друга, касаются, ласкают, и почти инстинктивно я закрываю глаза, наслаждаясь теплом его скул, которое ощущаю на кончиках своих ресниц. Его дыхание разбивается о мои губы, наполняя легкие кислородом, которого, как оказалось, мне не хватало все эти месяцы.
— Я скучал по тебе, сестренка.
— Я тоже по тебе скучала, Том.
***
Том родился ровно на три секунды раньше меня. Миссис Коул рассказывает всем, кто готов ее слушать, что это были единственные три секунды в ее жизни, когда она видела Тома плачущим. Том ненавидит эту историю, поэтому, конечно, я не упускаю ни одной возможности попросить рассказать ее снова.
Три секунды.
Время вспышки молнии, раската грома в том грозовом небе тридцать первого декабря.
То, что было концом для всех, стало нашим началом.
Вот уже семнадцать лет мы живем здесь, в мрачных стенах старого сиротского приюта Вул, где, рожая нас, умерла наша мать. В течение многих лет мы видели, как приходят и уходят сироты и брошенные дети, которых мучила одна и та же глупая надежда найти идеальную семью. В отличие от них, и к большому огорчению миссис Коул, мы с братом никогда не предпринимали ни малейших усилий к тому, чтобы нас усыновили. Что делать родителям в нашем мире, где есть место только для нас двоих?
Том сидит рядом со мной и молча ест. Его бедро соприкасается с моим под столом, и каждый раз, когда он приподнимает локоть, каждый раз, когда его плечо задевает мою руку, мое сердце громко колотится в груди.
Мое тело воспринимает брата как фантомную конечность, которую ампутировали.
Когда-то мы с ним были одним целым. Единым существом, единым скоплением клеток, предназначенным войти в этот мир целым и невредимым. Единой душой, жестоко разорванной на две части, каждая из которой никогда не перестанет оплакивать отсутствие второй половины. Каждый день с момента нашего рождения мы оплакиваем потерю в неописуемых страданиях, которые принадлежат только нам.
Есть вещи, от которых невозможно оправиться.
Том, мой Том.
Он — это я, а я — это он.
Мой брат, мой близнец, моя половина.
Оторванная от меня часть.
Иногда мне снится, что я развожу его ребра в разные стороны, чтобы добраться до его сердца и поглотить его, чтобы оно было там, где ему место — внутри меня. Чтобы мы наконец снова стали одним целым.
Есть раны, которым не суждено зажить.
— Тебе лучше, Гермиона?
Я резко поднимаю взгляд на мальчика, обедающего напротив меня. Его большие голубые глаза сияют теплым светом, а мои слегка расширяются. Паника течет по моим венам, как химический яд, постепенно сковывая конечности.
Не обращая внимания на мои мучения, Рон Уизли продолжает.
— Я слышал, что Паркинсон сегодня была особенно несносна. Эта девчонка — настоящая заноза в заднице!
Том замирает рядом со мной, и я чувствую, как его мышцы напрягаются под моей кожей, словно его тело — мое собственное. Мои кулаки сжимаются, костяшки пальцев белеют, а когда он поворачивает голову ко мне, его слова эхом отдаются в моей голове еще до того, как они слетают с его губ.
— Что она тебе сказала?
— Совсем ничего, — отвечаю я, бросая взгляд на Рона, который феерично игнорирует меня. Он слишком занят жеванием куска черствого хлеба, что ему оставил сидящий по соседству мальчик.
— Гермиона, — тихо угрожает мой брат.
Его голос вибрирует в моей грудной клетке, как эхо, пока бесконечное чавканье Рона начинает раздражать меня, как зуд, от которого невозможно избавиться.
Я на секунду прикрываю веки, пытаясь вернуть себе самообладание, а звук становится все громче в моих ушах.
Чавк. Чавк. Чавк.
— Прекрати это, — внезапно рявкает Том.
Я снова открываю глаза, и Рон застывает передо мной, приоткрыв рот и выставив напоказ мерзкую, полупрожеванную коричневую кашу.
Мой брат опять переводит внимание на меня.
— Ну так что?
— Я же сказала, ничего. Просто забудь, — рычу я, протыкая вареную картошку зубцами вилки.
Том поджимает губы, а его глаза сужаются до двух щелей, которые с хирургической точностью прощупывают мою душу. Иногда мне кажется, что он слышит мои мысли. Часто я представляю, как он пробирается в мой разум, бесшумно, как змея, скользит между стенами моего сознания в поисках моих секретов, чтобы воткнуть в них свои клыки и отравить ядом.
После долгих секунд, показавшихся вечностью, он отворачивается от меня и переводит взгляд на мальчика напротив нас.
— Хорошо, — сухо произносит он. — Уизли?
Рон ерзает на своей скамье, явно ощущая неловкость. С трудом проглатывает кусок хлеба, который до сих пор не решался проглотить, и с напускным бесстрастием хватает кувшин с водой.
— Я не в курсе, Том. Ты же знаешь Пэнси, наверное, ляпнула что-то по поводу волос, — уклончиво отвечает он.
Его левое веко нервно подергивается, и я не могу удержаться от мысленной улыбки. Рональд прекрасно помнит, что Пэнси сказала мне во время обеда. Это слышал весь приют, но, конечно, никто не осмелился бы повторить это при Томе.
Брат и не настаивает. Под столом его пальцы ложатся на мое бедро и сжимают его.
Этот жест успокаивает, но никакие слова не могут описать муки, которые переполняют меня.
Бывают кошмары, от которых невозможно проснуться.
***
— Как думаешь, Симуса снова поймали на продаже травки?
— Заткнись, Криви!
— Ай, Полумна, ты наступаешь мне на пятки!
— Кто-нибудь видел Пэнси?
— Здесь очень жарко!
Я с трудом пробираюсь сквозь гудящую толпу в общей гостиной, куда нас позвала миссис Коул. Снаружи солнце только достигло зенита, и его удушающая жара проникает сквозь грязные окна приюта, принося в комнату неприятный запах пота и пыли.
Мои глаза инстинктивно мечутся по сторонам в поисках брата.
Понадобилось всего несколько секунд, чтобы найти его.
Он стоит в задней части гостиной, прислонившись к стене, лодыжки небрежно скрещены, а лицо совершенно нейтрально. Когда он ловит мой взгляд, у меня что-то переворачивается в животе. Ноги сами несут меня к нему, словно намагниченные его присутствием, ведомые первобытным, животным инстинктом, который мой мозг никогда не поймет, но которое наизусть знает тело.
Плоть взывает к плоти.
Но в тот момент, когда я пробиваюсь сквозь толпу своих товарищей, втиснутых в эту комнату, слишком маленькую, чтобы вместить всех нас, позади меня раздается грохот, и я замираю, сосредоточив внимание на двери, в которую только что ворвалась миссис Коул.
Она бледная и уставшая, сжимает руки в кулаки. Позади нее стоит мужчина в полицейской форме, и тишина, внезапно опустившаяся на толпу, становится оглушительной.
Слюна у меня во рту превращается в песок. Крошечные песчинки перекатываются под языком и царапают небо, проскальзывая в щели меж зубов, когда я стискиваю челюсти.
Под руководством миссис Коул незнакомец поднимается на небольшую платформу в задней части комнаты, затем прочищает горло, прежде чем представиться.
— Всем доброе утро. Я сержант Гарри Поттер.
По моей шее скатывается бисеринка пота, холодно и неприятно пробираясь по позвоночнику.
Дыши, Гермиона. Ничего серьезного. Ничего не случилось. Это просто совпадение. Просто дыши. Просто...
— Он такой милашка, да?
Стоящая слева Джинни пихает меня локтем в ребра и хлопает ресницами в сторону полицейского, который снова прочищает горло, бросая на миссис Коул косой взгляд.
У сержанта Поттера грязные черные волосы и ярко-зеленые глаза. Круглые очки криво сидят на его носу, и он выглядит немного неловко, находясь в комнате, полной подростков. Ему явно не нравится быть в центре внимания. В этом мы с ним похожи.
— Да, наверное, — отвечаю я, поджав губы.
Я чувствую, как глаза стоящего за спиной Тома впиваются в мои лопатки, прорезая дыры в потной плоти, и нервно кусаю внутреннюю сторону щеки, не желая поддаваться искушению повернуться к нему.
Дыши, Гермиона. Просто дыши.
— Ваша одноклассница мисс Паркинсон ушла из приюта вчера вечером после комендантского часа и до сих пор не вернулась.
Мои легкие внезапно сжимаются, как будто я прыгнула в ванну с ледяной водой. Мои мышцы застывают, превращаются в камень из-за слов полицейского, чей пронзительный взгляд сейчас окидывает толпу. Стены вокруг меня дрожат, а шепот, пронесшийся по комнате, еле достигает ушей, далекий и приглушенный.
Я не могу оторвать взгляд от человека на трибуне. Веки щиплет, но я не смею моргнуть, боясь пропустить момент, когда на его лице появится улыбка, когда он скажет нам, что все это ложь, что Пэнси сыграла с нами злую шутку и ждет миссис Коул в полицейском участке.
Но сержант не улыбается. Он продолжает с серьезным лицом, его голос перекрывает шум в комнате.
— Мы думаем, что она могла сбежать, но на данном этапе не исключаем любых версий. Я буду говорить с каждым из вас по отдельности в течение недели, чтобы попытаться выяснить, что могло случиться с вашей подругой. А пока, если у кого-то есть информация о местонахождении мисс Паркинсон, пожалуйста, немедленно подойдите ко мне или к миссис Коул.
Что-то кричит внутри меня. Едкий, раскаленный страх, который пытается разорвать мой живот и вырваться из тела. Крик, который эхом отдается в моем черепе, удерживаемый единственной преградой — стиснутой челюстью.
Оцепенев, я медленно поворачиваю голову в сторону брата.
Неподвижно стоящий в глубине комнаты, он не сдвинулся ни на дюйм, равнодушный к хаосу, царящему вокруг нас.
Скрытый за маской бесстрастия Монстр улыбается мне.
***
У Монстра красные глаза, обжигающие мой живот, и высокий смех, пронзающий барабанные перепонки. У него вороные кудри, длинные костлявые пальцы и кожа бледнее снега.
И он всегда, всегда голоден.
Я помню тот день, когда он появился в нашей жизни.
***
Кабинет миссис Коул холоден и строг, как и она сама, когда приветствует нас в это субботнее ноябрьское утро.
— Я полагаю вы знаете, зачем вы здесь?
Ее тон строг, и я слегка вздрагиваю на своем табурете.
— Нет, миссис Коул, — искренне отвечаю я, бросая косой взгляд на брата.
Сидящий справа от меня Том, кажется, ничуть не обеспокоен, просто раскачивается взад-вперед на своем стуле с вечно безразличным выражением на лице.
— Понятия не имею.
Миссис Коул поджимает губы.
— Хагрид, наш садовник, нашел кролика Билли Стаббса повешенным и выпотрошенным в сарае для инструментов сегодня утром.
Я прижимаю пальцы ко рту, чтобы сдержать крик ужаса, который зарождается в моем горле. При мысли о милом маленьком меховом шарике, который любил сворачиваться калачиком у меня на коленях, мое зрение постепенно затуманивается.
— Ужасно, — резко комментирует Том, пока я с трудом сдерживаю слезы. — Но я не понимаю, какое отношение это имеет к нам.
Миссис Коул несколько секунд холодно смотрит на него, а затем поворачивается ко мне.
— Насколько я понимаю, Билли вчера повздорил с тобой, Гермиона?
Я слегка покраснела и еще больше съежилась.
— Я... он пришел в мою комнату и... растоптал все мои растения и порвал мои книги... но я... я бы никогда...
Слезы льются из глаз, прерывая мой жалкий лепет.
Брат бросает на меня раздраженный взгляд, полный отвращения к моему сюсюканью.
— Ну же, ну же, никто тебя ни в чем не обвиняет, Гермиона, — слегка смягчается миссис Коул, протягивая мне выцветший носовой платок.
Когда я тянусь, чтобы взять его, знакомый запах алкоголя и сигарет заполняет мои ноздри, и я зарываюсь носом в ткань, громко сморкаясь.
— Так зачем мы здесь? — нетерпеливо говорит Том.
Миссис Коул поднимает бровь, оборачиваясь к моему брату.
— Интересно, что ты задаешь этот вопрос, Том. После той ссоры с твоей сестрой Ханна подслушала, как ты сказал Билли, что его накажет монстр. Что ты можешь сказать по этому поводу?
На секунду высокомерная надутость, которая никогда не покидала лицо моего брата, исчезает и сменяется недоверчивым, почти шокированным выражением.
Том всегда был превосходным лжецом, но иногда ему все же удается поразить даже меня.
— Монстр? О, миссис Коул, вы же не думаете, что я говорил о себе?
Миссис Коул вдруг становится очень неуютно. Она неловко ерзает на стуле, отвратительные красные пятна постепенно покрывают ее дряблые щеки.
— Нет, конечно, Том, я не хотела намекнуть, что ты...
— Билли Стаббс обидел мою сестру, я просто пытался напугать его, — вклинивается он, холодная маска вновь занимает свое место на бледном лице. — То, что случилось с его кроликом, было простым совпадением. Я бы не удивился, если бы он сам это сделал, чтобы подставить меня, вы же знаете, как он меня ненавидит.
Миссис Коул не стала ему возражать.
Все в приюте ненавидят Тома. Ненавидят нас. Остальные считают нас странными. Они думают, что мы сумасшедшие, что с нами что-то не так.
Иногда мне кажется, что они нас боятся.
Иногда мне кажется, что Тому это нравится.
Его темные глаза направлены на миссис Коул, и я почти уверена, что вижу, как она нервно сглатывает.
— Понятно, — лихорадочно бормочет она, ее взгляд мечется между мной и братом. — В любом случае, с бедным зверьком уже ничего не сделаешь. Вы можете вернуться в свои комнаты, но я надеюсь, что больше не будет этих... ссор.
Том просто молча смотрит на нее, а я киваю, и мы оба покидаем свои места и выходим из комнаты.
Не успели мы выйти в коридор, как я поворачиваюсь к брату.
— Ты в этом замешан?
Он долго смотрит на меня взглядом, который я не могу понять. Как будто ему почти не хочется говорить мне правду, давать ответ, который я уже знаю.
— Билли обидел тебя, и Монстр наказал Билли, — наконец отвечает он вполголоса.
Горло обжигает желчь.
Образ нечеловечески длинных бледных пальцев, сомкнувшихся на безупречном мехе, запечатлевается в моем сознании, и я борюсь с желанием вырвать завтраком на ботинки брата.
— Я не хочу, чтобы ты причинял боль другим людям, Том. Мы это уже проходили, это неправильно!
Том хватает меня за предплечья, и мне кажется, что от его прикосновений у меня рвутся вены. Его руки погружаются в мою плоть, проникают сквозь ткань, кожу и кровь, чтобы ухватить что-то глубоко в моей душе и зажать это между пальцами.
— Ты не понимаешь, Гермиона. Монстр здесь, чтобы защитить нас, чтобы защитить тебя. Никто и никогда больше не причинит тебе вреда.
Я думаю обо всех оскорблениях, о жвачке в моих волосах, о жестоких шутках. Я вспоминаю порванные книги, разбитые цветочные горшки и все те ночи, что я провела, рыдая в объятиях брата. Я представляю себе глаза, светящиеся в темноте сарая для инструментов, как угли.
— Мне не нравится этот монстр, он меня пугает, — шепчу я, моя нижняя губа слегка дрожит.
Руки Тома опускаются вниз, оставляя меня открытой и зияющей на всеобщее обозрение, и его рук, способных заполнить открывшиеся трещины, больше нет. Он холодно смотрит на меня, но в его глазах я вижу что-то еще.
— Теперь он часть меня. И если ты любишь меня, то полюбишь и его.
***
Монстр был создан для меня.
Из-за меня.
И с тех пор у меня не было другого выбора, кроме как любить его.
***
Дверь захлопывается за моей спиной, и я оглядываю маленькую комнату с тусклыми стенами, так похожую на ту, которую мне дали в детстве, за исключением того, что в ней только одна кровать. Мой брат — единственный ребенок в приюте, которому выделили одиночную комнату.
Это урок, который я усвоила с годами, неосязаемый принцип, высеченный в камне, не терпящий ни малейших исключений.
Том всегда добивается своего.
Когда я захожу в его комнату, мой брат сидит на кровати, прислонившись спиной к стене и лениво скрестив ноги. Он погружен в чтение толстой книги в коричневой обложке, которую я никогда раньше не видела, и никак не реагирует на мое появление.
— Это не должно повториться, — бормочу я, садясь рядом с ним.
Под моим весом матрас слегка наклоняется в одну из сторон, и петли знакомо скрипят.
Том не поднимает на меня глаз, а просто смачивает пальцы кончиком языка, чтобы перевернуть страницу в книге.
— Что — это?
Рукава его белой рубашки аккуратно закатаны.
На левом предплечье царапина. Длинный, красный, опухший след, контрастирующий с бледностью его кожи.
В животе забурлила тошнота, когда в голове промелькнул образ длинных наманикюренных ногтей, впивающихся в ее плоть.
— Не играй со мной в эти игры, — говорю я сквозь стиснутые зубы.
— Я не знаю, о чем ты говоришь, Гермиона.
Его голос тихий, почти усталый, и холодная ярость наполняет мои вены.
— Разве ты не знаешь, о чем я говорю, Том? Позволь мне освежить твою память. Эми Бенсон и Деннис Бишоп. Миртл Уоррен. Седрик Диггори. Сын доктора МакЛаггена. Тот нахальный водитель автобуса на прошлое Рождество, Стэн. Болгарский футболист, который пригласил меня танцевать на балу… — у меня дыхание перехватывает, — ...Пэнси.
— Я никогда ничего не делал этим людям, — спокойно отвечает он, переворачивая очередную страницу.
На его безмятежных чертах не мелькает ни малейшего выражения, он не хмурится, не моргает, и, несмотря на свой гнев, я не могу не заметить, как ему идет эта ложь.
Мой брат должен был быть уродливым, продолжаю думать я. Страшным существом, с острыми рогами и желтыми глазами. Гигантской змеей с острыми клыками и ядовитым языком. Нечто достаточно мерзкое, чтобы все знали, что на самом деле таится внутри.
Но природа безжалостна, и она создала моего брата по своему образу и подобию.
Возвышенным и жестоким.
С черными кудрями, большими темными глазами и кожей цвета слоновой кости. Она создала для него идеальную маску, скрывающую чудовище внутри него. Нечеловеческая красота как оправдание невинности.
— Я не шучу. На этот раз все по-другому. Пэнси — одна из наших товарищей. Полиция вмешалась, — настаиваю я прерывистым голосом.
— Из-за Миртл тоже приходили полицейские.
Его бесстрастный тон как холодный душ, и ярость, кипящая в моем нутре, мгновенно испаряется, оставляя на своем месте что-то другое. Что-то более коварное и болезненное.
То, чему я не позволю взять верх.
Одним быстрым движением я хватаю его книгу и резко закрываю ее, перебрасывая на другую сторону кровати. Учебник отскакивает от матраса и с громким стуком падает на пол.
Том наконец поднимает голову и укоризненно смотрит на меня сквозь длинные черные ресницы.
— Это не очень вежливо, — комментирует он, слегка нахмурив брови, изображая глубокую досаду на мою грубую невежливость.
Но он знает, что ему больше не удастся меня обмануть.
Молча я беру его лицо в свои ладони. Его кожа теплая под моими пальцами. Большие пальцы без моего участия проводят по изгибу его скул, лицо приближается к его собственному. Том сглатывает, когда мое дыхание ударяется о его губы, его адамово яблоко слегка перекатывается под бледным горлом, и на секунду я забываю все слова во Вселенной.
Мои ногти царапают его челюсть, скользят под подбородком, тихо нащупывая край маски, чтобы снять ее, чтобы наконец обнажить зло, скрывающееся под ее соблазнительными чертами.
Иногда я задаюсь вопросом, сколько таких лиц мне придется содрать.
Скрип кроватных пружин под моими коленями возвращает меня к реальности.
— Когда же это прекратится? — шепчу я в отчаянии, мои глаза безмолвно умоляют его.
Секунду Том молча смотрит на меня, его глаза что-то ищут в глубине моих.
Затем он улыбается.
Холодной, безумной улыбкой, обнажившей его слишком белые клыки, и мое горло сжимается.
— Прекратится? О, сестренка, ты не хуже меня знаешь, что все только начинается.
Иногда мне снится, что я раздвигаю его ребра и ничего там не нахожу.
Там лишь зияющая дыра вместо сердца, которое должно было принадлежать мне.
***
Сержант Поттер постукивает ногтями по дереву стола миссис Коул, не сводя с меня глаз.
— Спасибо, что уделили нам время, мисс...?
— Риддл, — вежливо отвечаю я, устраиваясь в кресле напротив него. — Все в порядке, сержант.
Его взгляд — спокойный, сосредоточенный, решительный. Это взгляд, с которым я слишком хорошо знакома.
Взгляд охотника, готового выждать удобный момент для удара.
— Причина, по которой я хотел поговорить с вами так скоро, в том, что некоторые ваши товарищи сообщили, что перед исчезновением мисс Паркинсон у вас с ней был конфликт. Что вы можете мне об этом рассказать? — начал он мягким голосом.
Я несколько секунд механически жую внутреннюю сторону щеки, прежде чем ответить — этому приему меня научил Том, он помогает сохранить самообладание.
— Мы с Пэнси никогда не ладили.
Мой уклончивый ответ, похоже, не вызвал никакого волнения у сидящего напротив меня полицейского, который просто нацарапал несколько слов в блокноте на своих коленях.
— Что она вам сказала?
Вопреки себе, я чувствую, как мои щеки становятся пунцовыми. Я бы никогда не повторила этому полицейскому слова, которые Пэнси бросила мне в лицо тем утром.
Не сомневаюсь, что за меня это сделали другие.
— Ничего такого, чего она не говорила раньше, — бормочу я, глядя на носки своих поношенных туфель.
— Что-то о вашем брате-близнеце..., — настаивает Поттер, и краем глаза я вижу, как он роется в горах бумаг, разложенных на столе перед ним, прежде чем вытащить потрепанную папку. — Том, да?
Я узнаю в его руке пожелтевшую картонную папку с нашей фамилией. Я знаю, что он найдет внутри. Несколько безвкусных цветных рисунков, два комплекта табелей с безупречными оценками и сотню или около того медицинских заключений на имя моего брата.
Видит Бог, миссис Коул любит врачей.
— Да, сэр.
— Вы с братом близки? — спокойно спрашивает он.
Мои зубы глубже впиваются в плоть щеки.
— Да, сэр.
— Слившиеся?
Я поднимаю на него глаза и пристально смотрю на него, как будто вижу его впервые. Я смотрю на его загорелую кожу, слегка искривленный рот и шрам в виде молнии на лбу.
Сержант Поттер не похож на Тома.
Он ниже ростом, теплее и грязнее.
Я не ожидала, что он окажется таким жестоким.
Слившиеся.
Это слово застывает у него на языке и методично вырезает что-то в моей грудной клетке, пока он терпеливо наблюдает за мной, пытаясь расшифровать боль на моем лице при упоминании о слиянии, которого никогда не произойдет.
Он не знает, что прошло уже много времени с тех пор, как страдания перестали касаться моих черт, их душат тысячи лиц, которые никогда не были моими.
— Наверное, можно сказать, что да, — медленно отвечаю я. — Впрочем, ничего необычного для близнецов.
— Понятно... А где вы были в пятницу вечером, когда исчезла мисс Паркинсон?
Я пожимаю плечами, царапая кончиком ногтя пятнышко расплавленного воска на столе передо мной.
— В комнате моего брата. Мы разговаривали, наверстывали упущенное.
Сержант Поттер вопросительно поднимает бровь.
— Наверстывали упущенное?
— Том учится в Дурмстранге, школе для мальчиков в Норвиче, а я — в Шармбатоне, школе-пансионе для девочек в Мейдстоуне. В пятницу у нас был последний учебный день перед летними каникулами, — терпеливо объясняю я, словно разговариваю с ребенком.
— Наверное, вам тяжело вот так разлучаться на несколько месяцев.
Я вежливо улыбаюсь.
Представляю, как голыми руками отрываю ему ногу и спрашиваю, тяжело ли ему без нее.
Скажите, сержант, по какой части своего тела вы бы скучали больше всего?
— Да, сэр.
Слова вылетают у меня изо рта автоматически.
Я больше не хочу быть здесь.
Я вообще нигде не хочу быть.
Но сержант Поттер неутомим.
— Итак... — снова начинает он, глядя в свои записи. — Вы с братом были вместе в его комнате и оставались там весь вечер?
— Да, сэр. Затем, около полуночи, когда наступил комендантский час, я отправилась спать. Моя соседка по комнате, Лаванда Браун, может это подтвердить.
Поттер слегка кивает, записывает несколько слов в блокнот и кладет его обратно на стол перед собой.
И вдруг его настроение меняется.
Его плечи слегка расслабляются, и он удобнее устраивается в кресле миссис Коул, сдвигая на переносицу круглые очки.
Теперь я понимаю, что все, что происходило до сих пор, было лишь разминкой.
Теперь начинается настоящая охота.
Мои кулаки незаметно сжимаются на бедрах, я с силой впиваюсь клыками в правую щеку.
— Как вы спите по ночам, мисс?
Холодный сквозняк просачивается через дверь, лаская своей ледяной рукой мою шею.
— Прошу прощения? — спрашиваю я, ошеломленная.
Сержант Поттер слегка пожимает плечами, его зеленые глаза пронзительно смотрят на меня сквозь круглые линзы очков.
— Миссис Коул сказала мне, что вас мучают кошмары.
Вкус крови проникает в мой рот, покрывает язык и внутреннюю сторону щеки.
— У меня они с детства.
— Я и сам склонен к подобным повторяющимся снам. Однако я заметил, что они проявляются чаще, когда я становлюсь свидетелем травматичных ситуаций или сам их переживаю.
Ничего не отвечаю, просто молча смотрю на него.
— Я понимаю, через что вы проходите, мисс Риддл, — шепчет он, и фальшивое сострадание в его голосе отталкивает меня.
— Я, если честно, не представляю, как вы можете меня понимать. Не вы же всю жизнь просидели в захудалом приюте, — раздраженно говорю я.
Изо рта вылетает кровавая слюна и разбивается о тусклое дерево стола. К счастью для меня, сержант Поттер, кажется, ничего не замечает. Его глаза не отрываются от моих, такие грустные и серьезные, и мне хочется перепрыгнуть через стол, просто чтобы вырвать их из его глазниц.
— Мы похожи больше, чем вы думаете. Я тоже рос без родителей. Однако мне не повезло иметь брата или сестру, которые помогли бы пережить их отсутствие.
Раздражение, накопившееся во мне, тут же спадает, как сдувшийся воздушный шарик, сменяясь нездоровым любопытством, которое покалывает кончики пальцев.
— Что случилось с вашими родителями? — спрашиваю я, не в силах удержаться.
— Их убили, когда мне был год. Серийный убийца. Его так и не нашли, но он оставил мне на память вот это, — он делает короткое движение рукой в сторону шрама на лбу, и у меня округляются глаза.
Мне вдруг захотелось наклониться и провести по молнии подушечкам пальцев.
Я бы хотела показать ему собственные шрамы.
Интересно, его раны тоже беззвучно открываются, как и мои? Настолько ли сильна его боль, что в итоге поглощает его облаком тьмы? Успокаивают ли его страдания так же, как и меня?
— Так вы из-за этого стали полицейским?
— Помимо всего прочего, — загадочно улыбнулся он.
— Вы... вы думаете, что Пэнси убили?
— Я не знаю, Гермиона. А ты как думаешь?
Мое имя сорвалось с его языка так, будто всегда принадлежало ему. Между нами установилась внезапная, но комфортная близость, а я этого и не заметила. Странно, но я не хочу, чтобы она исчезла.
— Пэнси печально известна тем, что постоянно попадает в неприятности, — медленно начинаю я. — Но я уверена, что в конце концов она вернется.
Такие девушки, как Пэнси, всегда возвращаются. Неважно, как сильно ты стараешься от них избавиться.
Сержант Поттер наблюдает за мной несколько секунд, а затем испускает небольшой вздох.
— Надеюсь, вы правы, мисс.
Его взгляд блуждает по пыльным окнам кабинета, останавливаясь на закате в окне, окрашивающем небо в охристый свет, и когда он возвращает свое внимание ко мне, спокойный и бесстрастный, я понимаю, что чары пали.
— Спасибо, что уделили мне время, мисс, это было очень полезно. Если что-то придет в голову, пожалуйста, не стесняйтесь связаться со мной по телефону или с полицейским участком непосредственно. Вот мои контакты.
Я смотрю на визитную карточку, которую он протягивает мне, и вижу его имя, выведенное печатными буквами на некачественном куске картона. Не говоря ни слова, я беру ее и засовываю в кармашек жилета, а затем встаю.
— Спасибо, сержант, я обязательно так и сделаю.
Поттер кивает, наблюдая за тем, как я отворачиваюсь, лицо у него пустое. Но как раз в тот момент, когда я собираюсь открыть дверь кабинета, чтобы уйти, я останавливаюсь и смотрю на полицейского, все еще сидящего в своем потертом кресле.
— Сержант?
— Да?
Мой карий взгляд встречается с его зеленым, и на мгновение время замирает.
— Что бы вы сделали... если бы ваши кошмары стали реальностью?
Он выпрямляется в своем кресле. В его глазах мелькает удивление, которое быстро исчезает, когда он незаметно хмурится.
— Мисс Риддл, вы хотите о чем-то поговорить со мной?
Я колеблюсь секунду.
Я думаю о своем брате. Я думаю о своих снах. Я думаю о сырой пещере и следах крови на сухом полу. Я думаю о вывихнутых конечностях, окровавленных губах, маленькой девочке в разбитых очках и звонком смехе в ушах. Я думаю о Монстре и его алых глазах, о чудовище, порожденном моими слабостями.
Если бы я была сильнее, он не родился бы вовсе.
Знаете ли вы, сержант, насколько человек может пристраститься к вкусу крови?
Мои мысли улетучиваются, и я слегка пожимаю плечами, на моем усталом лице появляется совершенно нейтральное выражение.
— Нет, сэр, ничего подобного.
Он еще несколько мгновений смотрит на меня, не понимая, что происходит, прежде чем наконец выдохнуть через нос и кивнуть с покорным выражением лица.
— Хорошо, вы можете идти.
Я киваю и выхожу из кабинета, унося свои секреты подальше от пристального взгляда сержанта Поттера.
***
В воздухе витает запах пыли и табака, вторгаясь в ноздри знакомым ароматом. Свернувшись в кресле в старой библиотеке, погрузившись в книгу о лечебном использовании растений, украденную у доктора МакЛаггена, приезжавшему к Тому раз в неделю, я не обращаю внимания на голоса Лаванды и Джинни, щебечущих в парке и курящих сигарету под окном. Они ее украли у миссис Коул.
За моей спиной незаметно скрипит дверь. Я чувствую присутствие брата, даже не оборачиваясь.
Когда Том входит в комнату, всегда наступает момент, когда мой пульс слегка учащается, когда у меня кружится голова, когда мое дыхание замирает, подчиняясь его дыханию.
В этот момент его душа взывает к моей, чтобы вернуть меня к себе.
За спиной раздается звук широких, уверенных шагов, отдающихся эхом в тишине библиотеки. Он не спеша направляется ко мне, а затем останавливается рядом.
— Я нашел одну книгу. Думаю, она тебе понравится.
В его спокойном голосе проглядывается что-то резкое. Гладкое и смертоносное, как идеально острое лезвие ножа, разрезающее плоть как масло.
Я изо всех сил стараюсь не поднимать на него глаза, не смотреть на него.
— Мне это неинтересно, — ледяным тоном отвечаю я.
— Уверен, что ты передумаешь. Подожди, я прочитаю тебе отрывок.
Я раздраженно поднимаю голову.
— Я сказала, что это не...
— "Прошлой ночью мне приснилась Пэнси", — перебивает он. — "Она стоит посреди леса, что рядом с приютом, и на ее губах играет жестокая улыбка".
У меня кровь стынет в жилах, когда я узнаю предмет в его руках.
Маленький черный дневник с неровной обложкой и моим именем, выгравированным на ней дрянной золотой нитью. Миссис Коул подарила нам обоим такие на десятилетие, но Том давно перестал писать в своем.
Я вскакиваю на ноги, и книга, лежащая у меня на коленях, с глухим стуком падает на пол.
— Отдай, — шепчу я бесцветным голосом.
Брат поднимает на меня глаза, и мое дыхание мгновенно останавливается. В его обсидиановых глазах что-то блестит. Что-то холодное, жесткое и свирепое, что разрывает меня, даже не касаясь.
— В чем дело, сестренка? Я думал, у нас нет секретов друг от друга, — сладко шепчет он, и по моему позвоночнику пробегает неистовая дрожь.
— Том, верни его, — мой голос слегка писклявый, выше обычного, с оттенком вязкой паники, пропитывающей мои голосовые связки.
Очевидно, это ошибка.
Ничто так не возбуждает моего брата, как запах крови. И, как любой хороший хищник, он может учуять его за много миль.
Невозмутимый, он снова опустил взгляд на дневник в своих руках и продолжил читать.
— "Расслабься, Гермиона, твой брат скоро будет здесь. Миссис Коул сказала, что его поезд опаздывает. Что же, черт возьми, ты будешь делать, когда он найдет с кем трахаться и забудет тебя? хихикает она. Ее слова душат меня, разрывают на части. Это всего лишь слова, почему же они причиняют такую боль? Пэнси ничего не знает о Томе. Она ничего не знает обо мне".
Кажется, вся кровь разом испарилась из моего тела. Я слышу, как сердце колотится в висках — далекий, приглушенный звук, который не может заглушить ровный голос брата.
— "Потом в зарослях раздается шум, и я оборачиваюсь. Пэнси спрашивает меня, что происходит, но я не отвечаю. Я не могу ей ответить. Я хочу сказать ей, чтобы она убежала, хочу сказать, что мне очень жаль. Хочу сказать, чтобы она бежала, но слова застревают у меня в горле. Я хочу сказать, что все будет хорошо, что я никогда не желала ей подобного. Но Монстр голоден, и его нужно накормить. Его всегда нужно кормить. И когда он выходит из своего логова, его красные глаза сверкают в темноте, как рубины, я закрываю свои, не в силах вынести его вида".
— Остановись! — кричу я, мой голос дрожит.
Я делаю шаг вперед, но брат отступает назад, вне пределов моей досягаемости, его темные глаза прикованы к неуклюжим строчкам моего дневника, раскапывая один за другим все мои секреты.
— "Чернота окружает меня, тьма поглощает меня. Я плыву по ее течению то ли несколько минут, то ли несколько лет. Когда я открываю веки и смотрю на нее, Пэнси больше не улыбается. Думаю, она вообще никогда не улыбалась. Ее глаза остекленели. Она открывает рот, чтобы закричать, но из него не выходит ни звука. Монстр забрал ее язык. Она сжимает мои руки, ее тусклые глаза умоляют меня помочь ей, но я ошеломлена. Я не могу ничего сделать, только смотреть, как она разваливается у моих ног. Позади нее, в тени женщины, которой она когда-то была, появляется лицо Монстра, губы которого окрашены кровью. Она больше не сможет причинить тебе боль, шепчет он мне. Постепенно черты его лица меняются, пока не приобретают вид лица моего брата. Когда он приближается ко мне, я чувствую запах крови Пэнси в его дыхании. Он так близко, что я почти чувствую его на небе, он стекает по моему горлу, такой горячий, как металл. Интересно, почувствую ли я вкус языка Пэнси на своем? Его руки ложатся на мои щеки, его лоб прижимается к моему, и он глубоко вдыхает, его дыхание смешивается с ветром, ласкающим мое лицо. Я хочу, чтобы он поцеловал меня, чтобы его когти вонзились в мое тело и вылепили меня по своему образу и подобию, сильную и властную. Я хочу почувствовать его рот напротив моего, а его тело — внутри моего, чтобы он наконец стал моим, как я — его..."
— Том, прекрати!
Кажется, я кричу.
Я не знаю.
Я больше ничего не знаю.
Я не могу отличить его голос от своего.
— Подожди, мы переходим к моей любимой части, — шипит он. — "Иногда я мечтаю, чтобы все прекратилось. Иногда я думаю, что будет, если я скажу правду, если я расскажу то, что знаю. Сержант Поттер кажется хорошим полицейским и порядочным человеком. Может быть, если я расскажу ему о своих кошмарах, он поймет меня".
Я бросаюсь к брату и тянусь за дневником, но он оказывается быстрее. Его пальцы впиваются мне в предплечье, и он, воспользовавшись моментом, пригвождает меня к стене библиотеки, как бабочку.
— Отпусти меня!
— Так ты хочешь поговорить с сержантом Поттером, значит?
Гнев окрашивает его глаза в красный цвет, и мое сердце пропускает удар. Кровь покалывает в моих пальцах, давление его рук перекрывает ее циркуляцию.
— Том, прекрати, ты делаешь мне больно, — умоляю я, пытаясь бороться с его хваткой.
В его глазах виднеется зловещий блеск, и от адреналина, хлынувшего в вены, у меня кружится голова. Он внезапно отпускает хватку на одной из моих рук, прижимаясь торсом к моей груди, чтобы прижать меня к стене своим телом. У меня перехватывает дыхание.
— Ты знаешь, я бы никогда...
Мой голос замирает в горле, когда я чувствую, как его пальцы проскальзывают под юбку.
— Или вот этого ты хочешь, Гермиона? — шепчет он мне на ухо.
Костяшки его пальцев скользят по моей ноге с мучительной медлительностью, и я невольно вздрагиваю. В моем животе начинает формироваться нечто, что я отказываюсь признавать, горящее и жидкое, как лава.
— Остановись, пожалуйста…
Мой голос отдается в ушах слабым и жалобным эхом, и я чувствую, как гнев брата наполняет мои вены, когда его рука наконец-то хватает верхнюю часть моего бедра, а пальцы впиваются в плоть, чтобы наказать.
— В конце концов, тебе же именно это снится, разве нет? — продолжает он жестоким голосом, его губы пробегают по моей челюсти, а затем медленно спускаются к шее. — Ты хочешь рассказать сержанту Поттеру об этой части своих снов? Что же он о них подумает, как считаешь?
Его дыхание касается моей сонной артерии, и я чувствую, как волосы на задней стороне шеи встают дыбом, когда он вязко выдыхает в мою кожу. Мир вокруг меня начинает трястись, и я понимаю, что совсем перестала дышать.
— Скажи мне, сестренка, ты представляешь мои пальцы вместо своих, когда лежишь совсем одна под одеялом?
Мои виски гудят от предвкушения. Под его губами моя предательская кожа отчаянно взывает к нему в безмолвной мольбе. От непонятной смеси страха и возбуждения у меня сводит желудок, а между бедер, прямо рядом с тем местом, где костяшки его пальцев погружаются в мою плоть, растекается что-то теплое и липкое.
Я закрываю глаза в отвращении.
— Том, остановись, пожалуйста...
Моя свободная рука ложится на его плечо, я тщетно пытаюсь оттолкнуть его. Он просовывает пальцы под резинку моего белья, и его ногти немилосердно царапают бедро, оставляя след, который никто никогда не увидит. С моих губ срывается жалобный стон, а звериное рычание заставляет его вибрировать во впадине горла, как гнусное эхо моего собственного отчаяния.
— Это мое имя звучит на твоих губах, когда ты просыпаешься посреди ночи с испариной на лбу и мокрыми бедрами? Ты бы хотела, чтобы я взял тебя прямо здесь и сейчас, трахал тебя у стены, пока твои подружки снаружи не услышат, как ты умоляешь меня...
Я бью тогда, когда он ожидает этого меньше всего. Мой лоб с силой сталкивается с его переносицей, и с криком боли он ослабляет свою хватку. Пользуясь случаем, я с силой отталкиваю его, и слезы заливают мои разгоряченные щеки.
— Ты монстр, — выплевываю я хриплым голосом.
Моя кожа горит, ноги подкашиваются, а сердце бешено колотится в груди. Мое тело уже оплакивает его потерю, а живот сводит от одной мысли об этом.
Стоя лицом ко мне, Том подносит два пальца к носу, и они быстро покрываются красной сиропообразной жидкостью. При виде крови, заливающей его подбородок и стекающей по губам багровым каскадом, чувство вины жжет мне сердце, и на какую-то долю секунды я борюсь с желанием броситься к нему.
А потом он поднимает на меня глаза и улыбается. Отвратительная улыбка, обнажающая алые зубы, и все тепло, кажется, испаряется из моего тела — яростное чувство ужаса охватывает все мое нутро.
— Ты же знаешь, что люди говорят, Гермиона. Только чудовище может полюбить другое чудовище.
Оскорбление обрушилось на меня с новой силой, и я почувствовала, как на глаза навернулись слезы, утопив мой страх и гнев в бесконечном потоке стыда и отчаяния.
— Уходи, — кричу я, наклоняясь, чтобы поднять дневник, упавший на пол.
Дрожащие ноги подгибаются под моим весом, и я теряю равновесие. Мои колени ударяются о шершавый ковер, и я оказываюсь на четвереньках на полу библиотеки. Поверженная, я даже не утруждаю себя тем, чтобы подняться. Стоя на коленях на полу, я крепко прижимаю свои секреты к израненному сердцу, мои плечи сотрясаются от неконтролируемых рыданий.
Слабая.
Жалкая.
Стоя надо мной, брат холодно смотрит на меня. Затем он медленно опускает руку и берет мой подбородок между пальцев, заставляя меня поднять голову и посмотреть на него.
С окровавленным лицом он похож на мстительного бога, готового обрушить божественную кару на мерзкую тварь, посмевшую даже подумать о предательстве.
Часть меня хочет открыть рот и слизать кровь с его губ.
Часть меня хочет закричать.
Его хватка на моем лице незаметно усиливается, и на ужасную, нелепую секунду я думаю, не собирается ли он меня съесть.
Блеск в его глазах исчез так же быстро, как и появился, уступая место ужасной пустоте. Черной бездне, поглотившей меня целиком и погрузившей в ледяную тьму.
— Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, то пожалеешь об этом.
Его голос нейтрален, лишен эмоций. Жестокость угрозы на несколько секунд повисает в воздухе, перекрывая мне дыхание и сминая мою душу. Затем, прежде чем я успеваю понять, что происходит, его пальцы оставляют мой подбородок, и, не глядя на меня, Том выпрямляется и разворачивается, жестко шагая к выходу из библиотеки.
Свернувшись калачиком на полу, я смотрю, как он уходит, а сердце колотится в неровном ритме где-то в боку.
Однажды мой брат создал монстра, чтобы защитить меня от всего мира.
Иногда я задаюсь вопросом, кто же придет, чтобы защитить меня от него.
***
Мой брат сумасшедший. Я всегда это знала.
Вчера вечером в лесу нашли тело Пэнси. У нее было перерезано горло и вырван язык. Сержант Поттер пришел сообщить нам об этом сегодня утром, прервав лекцию миссис Стебль о садоводстве. Я все поняла еще до того, как он открыл рот. Узнала призраков, что плясали в его глазах. Больше он ничего не сказал, кроме того, что расследование ее исчезновения только что переформировали в расследование убийства, и что в ближайшие недели нас всех снова будут допрашивать.
Сидя под большой плакучей ивой в саду, я рыдала, уткнувшись в свои руки. От вони невинной крови, впитавшейся в мою плоть, вперемешку с землей, все еще пачкающей мои пальцы, мне хочется блевать.
— Гермиона.
Он стоит рядом со мной, его высокий рост скрывает солнце, до того гревшее мою кожу. Я чувствую его запах, смесь чистого хлопка и новых книг. Слышу его дыхание, спокойное и размеренное. Я не поднимаю глаз. Я не хочу смотреть на него. Я не хочу смотреть на него.
— Я больше не хочу этого делать.
Не говоря ни слова, он садится рядом со мной и обхватывает меня за плечи, притягивая к себе.
Я, его младшая сестра, его родственная душа, его приманка.
Иногда я смотрю на брата и думаю, что я — его самая красивая маска.
Десять лет назад мои слабости породили в Томе нечто ужасающее. Существо, которое я больше не могу контролировать — и никогда не могла, — но от которого не могу отказаться.
Иногда мне хочется стать своей матерью и позволить себе умереть, чтобы не заботиться о чудовище, которое я же и породила.
Его руки сжимаются вокруг меня, окутывая темнотой своего тела. Я рыдаю у него на шее долгие минуты, пока он шепчет мне на ухо утешительные слова, пока поток моих слез не иссякает, оставляя меня обессиленной и вялой в его объятиях.
— Прости меня за вчерашнее, — наконец полусерьезно говорит Том, смахнув несколько локонов, прилипших к моим щекам поверх соленых слез. — Я увлекся.
Я слегка отстраняюсь от него и поднимаю глаза, чтобы посмотреть на него. От переносицы к его скулам расплывается большая фиолетовая тень, и меня охватывает неконтролируемое чувство вины.
— Тебе больно? — спрашиваю я, всхлипывая.
— Не так, как я того заслуживаю.
Брат ухмыляется, и я чувствую, как на глаза снова наворачиваются слезы.
Иногда я боюсь, что Монстр поглотит его и не оставит ничего от Тома, которого я любила.
— Я больше не хочу этого делать, Том, — повторяю я, прижимаясь лбом к его груди. — Я больше не могу...
Мой брат безумен, а я хочу быть хранителем его безумия. Я — его чистый холст, его марионетка, он — мой художник, принц королевства, в которое мне не попасть. Он мой, я его, его двойник навеки. Я зеркало его демонов, которых пробуждаю в нем.
— Ты говоришь это каждый раз.
Я ломаюсь под его спокойный голос.
Маски мелькают перед глазами, множатся под кожей, скрывая от всех реальность. Милая Гермиона, которая хочет показать Эми и Деннису секрет, чувственная Гермиона, которая заманивает мужчин в чащу, чтобы их сожрали, храбрая Гермиона, которая хочет свести счеты с Пэнси.
Я девушка с тысячью и одним лицом, которая больше не знает, кто она, когда смотрится в зеркало.
Все они шли за мной, не подозревая, что их ждет. Они верили мне, доверяли, не зная, в какую тьму я их веду. В чьи сети я их завлекаю.
— Это было в последний раз, — шепчу я, стараясь звучать уверенно, несмотря на дрожь в голосе.
Том ничего не говорит. Его правая рука лежит на моей голой ноге, проводя успокаивающие круги по краю юбки. Мои мысли сталкиваются и перемешиваются в голове, все мои чувства сосредоточены на ощущении его пальцев на моей коже.
Мой брат — сумасшедший, и иногда по ночам мне снится, как его руки ползают по моей коже, словно миллион пауков, плетущих свою паутину.
— Ты же знаешь, что случилось в последний раз, когда ты хотела остановиться, — наконец шепчет он, едва касаясь губами моего затылка.
Я закрываю глаза. Под его черной футболкой, влажной от моих слез, я слышу, как тихо бьется его сердце, и постепенно расслабляюсь, убаюканная его успокаивающим ритмом.
— Пообещай, что больше ничего не случится, по крайней мере, до конца лета.
Он вздыхает. Его пальцы проникают под мою юбку и ласкают длинный шрам на внутренней стороне бедра. Запах моря проникает в мои ноздри, и на долю секунды я снова погружаюсь в темноту пещеры, где мы делились самыми темными секретами и самыми печальными обещаниями.
Если ты расскажешь, они разлучат нас, и ты окажешься в полном одиночестве.
Только я люблю тебя. Только я тебя защищаю.
Обещай мне, Гермиона.
— Обещаю.
Мой брат безумен, но я люблю его.
Иногда я задаюсь вопросом, кем же это делает меня.
***
Сегодня в спальню не вернулась Лаванда.
Я ворочаюсь в постели, и слова брата звучат в моих ушах, как угрожающая ласка.
Ты же знаешь, что случилось в последний раз, когда ты хотела остановиться.
Я помню резню на моих глазах. Я помню выдолбленные глазницы, вывихнутые конечности, раздробленные кости. Разговоры о проломленном об холодный мрамор раковины черепе. Эта раковина вечно не работала. Я помню лицо Тома, когда пришла к нему на следующее утро, чтобы спросить, что случилось. Оно было холодным, бледным, замкнутым, даже когда полиция надела наручники на Хагрида, нашего садовника, прежде чем увезти его навсегда.
Я помню три слова, которые он произнес тем утром и которые изменили мою жизнь.
Монстра нужно кормить.
Его первое убийство произошло без меня, всего через несколько месяцев после нашего похода в пещеру. Всего через несколько дней после того, как я сказала ему, что хочу, чтобы все прекратилось.
В глазах брата тем утром я прочла правду, которая разрушила мои надежды. В один прекрасный день мои слабости породили Монстра, которому я позволила увядать и голодать, пока он не смог больше сдерживать себя.
Иногда я до сих пор представляю его одиноким и окровавленным, посреди туалета для девочек. Поговорить не с кем, и что-то внутри меня рвется.
С той ночи я пообещала Монстру, что буду заботиться о нем так же, как он заботился обо мне. Что ему больше никогда не придется проходить через это в одиночку. Что я всегда буду рядом, в любую минуту.
То, что было концом для всех, стало нашим началом.
В смерти мы обрели жизнь, в холодной ночи мы увидели свет, в рождении близнецов мы пережили одиночество. Иногда я задаюсь вопросом, не в грехе ли мы ищем спасения.
Я закрываю глаза и обессиленно опускаюсь в объятия Морфея, беззвучно умоляя не проснуться.
Рано утром скрип двери заставляет меня открыть глаза — как раз вовремя, чтобы увидеть Лаванду, проскользнувшую в нашу спальню.
— Где ты, черт возьми, была? — укоризненно спрашиваю я.
— Гермиона? Ты меня напугала! — Лаванда вскрикивает.
Я приподнимаюсь на локте, прогоняя сон из глаз многократным морганием.
— Что ты делала снаружи в такое время? С ума сошла? Ты же знаешь, это опасно, посмотри, что случилось с Пэнси...
Моя подруга хихикает, и я внезапно замираю. Ее зубы сверкают в полумраке, белые и острые, готовые вонзиться в мое горло.
В глубине души я, кажется, знала, что произойдет.
— Не волнуйся, Гермиона. Твой брат был рядом, он защитил бы меня.
Она заговорщицки подмигивает мне, сбрасывая с себя измятую рубашку, и, не говоря больше ни слова, скользит под одеяло, а затем поворачивается ко мне спиной.
И по моему желудку разливается желчь.
***
— Ты спал с ней?
Том бросает на меня короткий взгляд, затем опускает его к своей тарелке с завтраком.
Его лицо изможденное — символ бессонной ночи. Гематома на носу приобрела отвратительный зеленоватый оттенок, из-за чего он выглядит еще бледнее, чем обычно.
— И тебе доброго утра, — тихо отвечает он.
Он подносит ложку с хлопьями к губам, и они хрустят под его зубами.
Он словно пережевывает мое сердце. Его челюсти раздавливают мои ребра, крошат грудную клетку, сминают мои кости.
Миска с хлопьями летит в конец комнаты и разбивается об пол со страшным хрустом, напоминающим звук разбивающегося черепа.
В столовой воцаряется смертельная тишина, и все наши товарищи обращают свои взоры в нашу сторону.
Том очень медленно поднимает на меня глаза, его ложка все еще зажата в пальцах.
— Я, вообще-то, не доел, Гермиона, — спокойно говорит он, тон у него чересчур спокойный для подобной ситуации.
— Ответь на блядский вопрос!
Мой собственный голос звучит истерично по сравнению с его, высокие ноты бьют по моим барабанным перепонкам, как звук мела, который скрипит о доску.
Не говоря ни слова, мой брат встает. Он старательно складывает белую салфетку, прикрывающую его колени, и спокойно кладет ту на стол. Затем его пальцы смыкаются вокруг моего запястья, и он бесцеремонно тащит меня из столовой под ошеломленные взгляды наших одноклассников.
— Что это, блядь, было? — шипит он, когда мы выходим в коридор.
Под его рукой кожа на моем запястье покрывается волдырями, будто кипящая в жерле вулкана лава.
— Отвечай! Ты спал с Лавандой? — кричу я, резко отстраняясь.
Мне плевать, услышат ли нас остальные. Мне на все наплевать. Ничего не имеет значения, кроме боли, которая пускает корни в моих внутренностях и прокладывает себе путь вниз по пищеводу, как ядовитое растение, питаемое гневом и отчаянием.
Мой брат холодно смотрит на меня, его глаза лишены эмоций.
— Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответы, — наконец отвечает он.
Его голос едва ли громче шепота, но он с неслыханной жестокостью отражается от костей моего черепа.
Я отшатываюсь назад, ошеломленная жестокостью удара.
— Ты лжешь... ты бы не... — заикаюсь я, ища ложь в его глазах.
Жестокая улыбка расплывается на губах брата, и кровь стынет в жилах.
— Ты ревнуешь, сестренка?
Из моего горла вырывается пронзительный стон, и я не могу его сдержать.
Он убил меня. Он уничтожил меня. Он вырвал мое сердце из груди, как вырвал язык у Пэнси. Он разорвал мои мечты, запятнал наши души.
Стены коридора искажаются, и я хватаюсь за перила лестницы, чтобы ноги не подкосились. В моей голове один образ сменяет другой. Видения сплетающихся тел, целующихся губ, переплетающихся душ, и боль в животе становится настолько невыносимой, что на мгновение мне кажется, что я сейчас упаду в обморок.
Я делаю несколько глотков воздуха, которые обжигают мои легкие, и изо всех сил пытаюсь вернуть себе самообладание.
Том и Лаванда.
Том и Лаванда.
Том и Лав...
— Это ты хотела остановиться, Гермиона, — с упреком прошептал он. — Только ради тебя я согласился. Проблема в том, что теперь мне нужно найти, на что отвлечься, пока не начнется школа, а Браун оказалась довольно... увлекательной.
Его внезапный задумчивый взгляд вызывает настолько сильное отвращение, что я прихожу в себя.
— Я больше не хочу, чтобы ты с ней виделся, — говорю я прерывистым шепотом.
Тонко завуалированная просьба заставляет его губы дернуться в неуловимом намеке на забавную усмешку.
— Если ты не заметила, мы живем в одном приюте, — замечает он вкрадчиво.
— Мне плевать! Я не хочу, чтобы ты смотрел на нее, не хочу, чтобы ты прикасался к ней, не хочу, чтобы ты дышал одним воздухом с ней, — кричу я на этот раз во всю мощь своих легких, с десятикратно увеличенной из-за боли яростью.
— Тогда есть только одно решение.
Его голос скользит по моей коже, как атласная простыня, слишком мягкий, слишком холодный, слишком неуловимый. Выражение его лица не оставляет места для сомнений, и я в шоке расширяю глаза, когда наконец понимаю, к чему он клонит.
— Об этом и речи быть не может!
Том пожимает плечами.
— Как хочешь. Лето будет не таким уж длинным, максимум два месяца. Уверен, в конце концов ты привыкнешь.
Затем, не глядя на меня, он разворачивается, собираясь вернуться в столовую, которую мы только что покинули.
— Том, подожди!
Я вижу победу в его глазах, когда он поворачивает голову ко мне, приподняв одну бровь, и никогда еще я не ненавидела себя так, как в этот момент.
— Хорошо... — шепчу я, и это слово горчит на языке. — Хорошо.
Медленно брат разворачивается и приближается ко мне кошачьим шагом, походкой наглого хищника, который знает, что загнал добычу в угол. Инстинктивно я делаю шаг назад, ударившись лопатками о стену.
Он прикладывает бледную руку к серому камню справа от моей головы и наклоняется ко мне так близко, что я могу сосчитать ресницы, обрамляющие его глаза.
— Скажи это, Гермиона.
Я закрываю глаза.
Знаю, что он только этого и ждет.
— Я хочу, чтобы Монстр расправился с ней, — говорю я тихо, молясь, чтобы он не услышал.
— Я думал, ты хочешь, чтобы все прекратилось? — настаивает он, и я могу поклясться, что слышу его улыбку за закрытыми веками.
— Я…
— Лицемерка, — ласково шепчет Том мне на ухо.
Его дыхание обдает кожу теплом, и что-то внутри меня разжижается, лишая меня остатков сил. Но когда я поднимаю руку, чтобы прижать к его груди, он отталкивается от стены и делает несколько шагов назад.
Почувствовав, что он отстраняется, я снова открываю глаза и вижу, что он стоит в нескольких футах от меня, его плечи расправлены, а взгляд нечитаем.
— Сегодня вечером. Ты знаешь, что должна сделать.
Затем он поворачивается на пятках, и пока я смотрю, как он уходит, мое сердце разрывается на части, слова вырываются у меня изо рта, и я не могу их сдержать.
— Ты любишь ее?
Мой крик хриплый, отчаянный. Крик умирающего зверя, которого у Тома не хватило милости добить.
Том снова поворачивается ко мне, и в его глазах наконец что-то мелькает.
Что-то невыразимое, бесформенное, печальное и жуткое одновременно, и ничто, ничто никогда не ранило меня так сильно, как отсутствие жестокости в его глазах в этот момент.
— Ты знаешь, что я люблю только тебя.
***
— Сколько еще идти? — кричит потная девушка, идущая рядом со мной.
Сухие ветки хрустят в такт нашим шагам, пока мы углубляемся в южную часть леса.
— Мы скоро будем на месте, Лав. Вот, попей!
— Если бы я знала, что ты знаешь, где добыть травки, то не стала бы отсасывать Симусу на чердаке прошлым летом, — рычит она, выхватывая маленькую медную фляжку, которую я ей протянула.
Мои пальцы крепко сжимают флягу, пока она тянется к ней. Я представляю, как Лаванда стоит на коленях перед моим братом, ее отполированные ногти неловко расстегивают пуговицы на его брюках, и тошнота сворачивает мне желудок.
Почему она, Том? Почему она? Что у нее есть такого, чего нет у меня? Что она может дать такого, чего я не преподнесла бы тебе на блюдечке с голубой каемочкой?
Не обращая внимания на протесты подруги, я иду вперед. Через несколько минут мы приходим на небольшую поляну. Полная луна скрывается за жемчужно-серыми облаками, бросая тусклый свет на ковер сухой травы у наших ног. Жара лишила лес его зеленых красок, превратила его в засушливую пустыню, где грозные деревья тянутся к небу. Выглядит это все, как тюрьма под открытым небом.
Лаванда настороженно оглядывается по сторонам.
— Мы на месте?
— Еще слишком рано, — комментирует холодный голос за нашими спинами, и мы в унисон оборачиваемся.
Лаванда щурится, пытаясь разглядеть силуэт, вырисовывающийся на фоне темноты.
— Том?
— Лаванда.
Я вижу, как черты лица моей подруги слегка расслабляются.
— Я не знала, что ты будешь здесь.
Мой брат делает шаг к нам, выныривая из темноты.
— Где же я еще мог быть? — спрашивает он мягким голосом.
Его лицо наполовину освещено лунным светом, который подчеркивает четкие линии его челюсти, и у меня в груди что-то замирает.
— Гермиона?..
— Вся западная часть леса закрыта из-за... Пэнси. Нам пришлось устроить диверсию, которая заняла больше времени, чем ожидалось, — полусерьезно объясняю я, не решаясь взглянуть на Браун.
— Гермиона... у меня голова кругом.
Я тяжело сглотнула, не сводя глаз с брата, который с любопытством смотрел на Лаванду.
— Я не чувствую ног.
Справа от меня раздается толчок, за которым следует жалобный стон, и я на долю секунды закрываю глаза.
— Потрясающе, — бормочет мой брат, его темные глаза прикованы к ковру из мертвых листьев рядом со мной. — Что ты ей дала?
— Болиголов, — отвечаю я, и голос мой дрожит. — После Пэнси я подумала... что нам может понадобиться что-то покрепче.
Том кивает, делая шаг в мою сторону.
— Та стерва оказалась выносливее, чем казалась на первый взгляд, — рычит он хрипло.
Он рассеянно потирает левое предплечье, на котором все еще видны шрамы от ногтей Пэнси. Не говоря ни слова, я провожаю его взглядом и вижу, как он приседает рядом с бледной, стонущей Лавандой, лежащей на земле.
— Гермиона... что происходит? — хнычет она, расширив глаза, когда мой брат наклоняется к ней.
— Паралич? — спрашивает он, глядя на меня.
— Первые симптомы — головокружение и головная боль. Затем наступает покалывание, снижение мышечной силы и, наконец... да, восходящий паралич, приводящий к смерти.
Глаза моей подруги округляются от ужаса, а у меня внезапно пересыхает в горле.
— Что? — пищит она между двумя паническими всхлипами.
— Не волнуйся, — шепчет ей на ухо Том, — ко времени игры тебя уже здесь не будет.
Лаванда открывает рот, чтобы закричать, и по поляне разносится придушенный вой, поднимающийся к верхушкам пожелтевших елей. Я стараюсь не закрывать уши руками.
Том поднимается на ноги и оглядывается по сторонам.
— Кто-нибудь видел, как вы уходили? — спрашивает он, мимолетно взглянув на меня через плечо.
Я качаю головой из стороны в сторону.
— Мы вышли через кухню. Коул храпела в своем кабинете.
— Удивительно, — насмехается он, полуулыбка кривит уголки его губ.
Я знаю, что это, вероятно, последняя улыбка перед тем, как его лицо претерпит метаморфозы, и мои глаза наполняются видениями. Я цепляюсь за последний клочок человечности в чертах моего близнеца.
Скоро его место займет Монстр. Наденет свою маску Смерти и сожрет мои надежды и мечты одну за другой, оставив в качестве единственного доказательства своей неутолимой жажды груду бескостных тел на своем пути.
У наших ног Лаванда, воспользовавшись моментом, переворачивается на живот и, опираясь на руки, пытается ползти по лесной подстилке, скребя голыми руками и коленями по веткам.
Мой брат слегка вздыхает, а затем достает из кармана зеленый с серебряными полосками галстук и разматывает его, словно длинную извивающуюся змею.
— Не понимаю, почему они всегда так делают… — неодобрительно ворчит он.
Двумя длинными шагами он догоняет ее и наклоняется над ней, хватая за руки и сцепляя их за спиной. Лаванда безуспешно пытается сопротивляться, но хватка брата и парализующий эффект трав, которые она проглотила, не оставили ей ни единого шанса. Том ловким движением обмотал галстук вокруг запястий моей подруги, фактически привязав ее, пока она плакала.
— Пожалуйста... пожалуйста... отпустите меня, я ничего не скажу, я обещаю, что ничего не скажу...
— Ш-ш-ш, все будет хорошо, — ласково произносит Том, нежно убирая несколько прядей волос с ее лба.
Укус ревности ломает мне позвонки, и я делаю шаг к ним.
— У нас нет времени. Комендантский час через пятьдесят минут.
Том поднимает на меня глаза.
— Ты права, сестренка. Пора начинать.
Быстрым движением он достает из заднего кармана брюк кухонный нож, лезвие которого размером с мою ладонь. Он блестит в лунном свете, как драгоценный камень в лучах солнца. Том опускается на землю и, крепко сжав нож, переворачивает Лаванду на спину, прижав коленями ее плечи к земле. Обездвиженная, она может только всхлипывать.
А потом он протягивает мне клинок.
Я смотрю на него, ошеломленная.
В его темных глазах блестит что-то похожее на решимость.
— Ты больше не можешь прятаться за Монстром, Гермиона. Ты больше не ребенок. Если ты чего-то хочешь, ты должна сделать это сама.
— Что?
— Ты хочешь, чтобы она умерла? Ну так убей ее.
Лаванда кричит громче, пытаясь вырваться из хватки брата, и он еще сильнее впивается коленями в ее костлявые ключицы, заставляя ее выть от боли.
Мои пальцы дрожат, руки бесполезно болтаются по бокам.
— Н-нет. Так нельзя... Я не могу... Я не могу этого сделать. Ты знаешь, что не могу, — слабо протестую я.
Том смотрит на меня немигающим взглядом, невыразительным и непримиримым.
— Напротив, мне кажется, ты долго ждала этого момента.
Я тяжело сглатываю. Я хочу отступить, убежать, но мои ноги прикованы к земле, меня держит один лишь жесткий взгляд брата.
— Том, пожалуйста...
— Просто сделай это.
Это не вопрос. Это приказ.
Словно загипнотизированная, я делаю шаг к нему, и прежде чем я осознаю, что происходит, мои пальцы смыкаются вокруг рукоятки ножа.
Том всегда добивается своего.
Медленно я сажусь на бедра своей соседки, которая пытается бороться и плачет. Том напротив меня, его колени по-прежнему обхватывают плечи Лаванды, и он смотрит на меня в предвкушении, в его глаза закрадывается зловещий блеск.
— Она больше не сможет причинить тебе боль.
Его голос ласковый, легкий, как перышко. Костяшки пальцев побелели на ноже, инструмент слегка дрожит в них.
— Гермиона, пожалуйста... пожалуйста… — умоляет Браун, зажатая между моих ног, в ее больших глазах цвета незабудок блестят слезы. — Мы же друзья. Мы всегда...
— Ты сможешь, Гермиона. Я знаю, ты сможешь, — шепчет Том, не отрывая от меня глаз.
Его взгляд настолько черный, что идеально сливается с окружающей темнотой, и все же на какой-то нелепый миг мне кажется, что я вижу в нем что-то, чему никогда не было места в его глазах.
Мимолетный, непонятный проблеск отчаяния.
Дыхание перехватывает в горле, а пальцы яростно сжимаются вокруг клинка.
— Почему? За что? — всхлипывает подруга, ее голос слабеет.
Дрожа, я закрываю глаза и вижу. Вижу, как тело моего брата обвивается вокруг тела Лаванды, словно змей, сжимающий свою добычу. Я вижу загорелые руки вместо своих, ласкающие те части его тела, которые должны были принадлежать только мне. Я вижу, как два существа соединяются друг с другом, словно несовпадающие части пазла, снова и снова, пока не ломаются. За веками мое зрение постепенно расплывается, и вдруг у меня возникает странное ощущение, что я проваливаюсь внутрь себя. Сердце бьется в груди, как барабан, доносящийся из глубин земли, вторгаясь в перепонки своим отрывистым ритмом; это мелодия, медленно отрывающая меня от реальности.
Бум. Бум. Бум.
Я плыву в вихрях ледяного моря, у которого не найти ни дна, ни берегов. Темнота заполняет мои легкие, и я постепенно тону в просторах мрака, неудержимо влекущего меня в бездну.
— Останься со мной, Гермиона, — слышу я умоляющий шепот брата вдалеке, и в его искаженном голосе я нахожу тот самый якорь, который мне нужен, тот самый, который возвращает меня на поверхность.
Не задумываясь, я поднимаю нож.
Где-то в моей голове кричит девушка.
И я наношу удар.
Я бью снова и снова, пока крики не стихают.
Я бью, пока мышцы не стынут, пока руки не слабеют, пока сухожилия не начинают пылать огнем.
Я бью до тех пор, пока изображения, отпечатавшиеся на сетчатке глаза, не исчезают, оставляя меня одну в успокаивающей темноте.
Когда я снова открываю глаза, Тома уже нет, а под моими коленями покоится тело Лаванды. По ее растерзанному животу стекает красная река, образуя алое озеро на ковре из сухих листьев.
А мои руки... мои руки в крови.
— Все закончилось, Гермиона. Все закончилось, — шепчет голос мне в шею, и только через несколько минут я понимаю, что мой брат стоит на коленях позади меня.
Я чувствую, как его сердце бьется у меня за спиной, между лопаток. Его пальцы смыкаются на моих и заставляют меня отпустить окровавленный клинок, который с тихим стуком падает на землю, освобождаясь от хватки моих онемевших костяшек.
Его руки обхватывают мою талию и медленно поднимают тело на ноги, после чего я осторожно поворачиваюсь к нему лицом.
Он смотрит на меня с таким напряжением, что я замираю на месте: черные зрачки почти поглощают болотный цвет его радужки. Его лицо измазано мелкими пятнами крови, такими же красными, как глаза монстра, и все же его там нет.
Есть только мы.
Том и Гермиона.
Он и я, я и он.
— Я знал, что ты сможешь, — шепчет он, беря мое лицо в свои ладони. — Я так горжусь тобой...
— Том...
В моем голосе звучит мольба. Что-то неотложное и отчаянное. Полувысказанная молитва, отчаянная мольба, которая умирает на моих губах, даже не успев прозвучать.
Он целует меня.
Его рот прижимается к моему, без нежности и осторожности, и мое тело вспыхивает. Я цепляюсь за него, как за спасательный круг, мои пальцы скользят по его темным волосам, чтобы притянуть его к себе. Его язык пробирается между моими губами, скользит по зубам, вбирая в себя каждый сантиметр моего тела, жаждая получить все, что я могла ему предложить, и я рассыпаюсь в его объятиях.
Мои руки хватаются за его окровавленную рубашку и разрывают ее. Фаланги пальцев проходят по его спине, ногти впиваются в плечи, царапая лопатки, и Том рычит, как зверь, прижимаясь к моим губам. Его пальцы скользят по моим щекам, касаются линии челюсти, а затем смыкаются на горле. Большой палец слегка вдавливается во впадину на шее, перекрывая дыхание. Но мне больше не нужен кислород. Мне не нужно ничего, кроме его рта напротив моего и его тела внутри меня.
Он проводит языком по контуру моих губ, и море расплавленной лавы извергается в ложбинке моих чресел, будоража вены неистовым желанием, разрушающим все на своем пути. Мои легкие вспыхивают огнем, оплакивая потерю воздуха, и я смакую пьянящее удушье, когда его бледные руки обхватывают меня.
В тот момент, когда мои ноги уже готовы подкоситься, он ослабляет хватку на горле, позволяя мне дышать, и я делаю судорожный вдох, прижимаясь к его губам. Его горячее дыхание обжигает мою грудь, словно непрозрачный дым. Оно распространяется по моим больным бронхам, и я стону, возбужденная, разбитая, от прикосновения его обнаженной кожи под моими пальцами. Гнусный, звериный стон вырывается из моего рта и вибрирует в нем, я шепчу молитву к его душе, которая преследует меня вот уже семнадцать лет.
— Убей меня.
Я чувствую, как мои слова вонзаются в его кожу и проникают сквозь каждый слой эпидермиса, словно смертельный яд, пропитывая его мышцы и пропитывая его кости страданием, которое не принадлежит ему. И вдруг что-то внутри него сдается. Я чувствую, как он прорывается между моими пальцами, словно плотина во время шторма. Его руки проскальзывают под мои ягодицы и приподнимают меня, чтобы прижать спиной к дереву с отчаянной настойчивостью, с которой я незнакома. Шершавая кора царапает спину сквозь промокший от пота хлопок футболки, и я притягиваю брата к себе, зажав его бедра между своими, чтобы он никогда не смог покинуть меня.
Его руки повсюду. В моих волосах, на груди, между ног, захватывают каждый сантиметр моего тела в бою, который он давно выиграл. Я закрываю глаза, когда его губы находят убежище на моем горле. Его зубы вонзаются в сонную артерию, заставляя меня вскрикнуть от удивления. Я чувствую, как что-то теплое стекает по моей шее, и Том податливо облизывает то место, где его клыки только что разорвали мою кожу, жаждая моей крови, как человек в пустыне без воды. В голове пляшут огни, как мерцающие звезды за веками, и я думаю, не так ли выглядит смерть? Беспощадно и ослепительно одновременно.
Достаточно доли секунды, чтобы мир рухнул.
Неповторимый момент, когда единственными звуками являются свист ветра в деревьях, звук торопливо съезжающей вниз молнии и беспорядочный темп двух прерывистых вдохов.
Мгновение, застывшее в вечности.
Жестокая боль раскалывает меня надвое, и за закрытыми веками я становлюсь свидетелем распада Вселенной.
***
Наша испачканная одежда, завернутая в клубок, спрятана в глубине его шкафа, но запах крови все еще витает в воздухе.
Том проводит кончиками пальцев по моей обнаженной груди, прочерчивая борозды до самого сердца. Его теплое тело, прижатое к моему, погружает меня в легкое оцепенение, а его дыхание на затылке заставляет мои волосы развеваться через равные промежутки времени. Боль между бедрами почти исчезла, сменившись липким, почти некомфортным ощущением.
Я закрываю глаза, уверенная, что сейчас мы ближе всего к тому, чтобы стать единым целым.
— Почему ты плачешь? — шепчет он мне на ухо.
Его голос хриплый и слегка тягучий, будто мои беззвучные слезы пробудили его от глубокого сна.
— Мне хорошо, — полушепотом отвечаю я.
— Люди, которым хорошо, не плачут.
Мой взгляд устремлен вдаль, далеко за стены комнаты брата.
— Я только что убила девушку и чувствую себя прекрасно.
Том двигается за моей спиной.
Его рука ложится на мою грудь и прокладывает путь к животу, еще сильнее прижимая меня к себе. Если бы он прижался чуть сильнее, то, возможно, смог бы впитать меня. Тепло его груди отражается от моих лопаток, и я прижимаюсь ягодицами к его эрекции, переплетая наши ноги на пропитанных потом простынях.
— Убийство и для Бога польза, — тихо бормочет он. — Он делает это постоянно. И разве мы не созданы по его образу и подобию?
— Смотря у кого спрашивать.
Брат издает короткий смешок. Его губы вибрируют на моей коже, посылая обжигающую ударную волну, которая пронзает каждый дюйм моего тела, и я дрожу, прижимаясь к нему.
— Бог ужасен. В прошлую среду в Техасе он обрушил крышу церкви на тридцать четыре своих прихожанина, когда они пели мессу в его честь.
— И Богу было хорошо после этого? — задыхаюсь я, слегка опешив.
Тишина.
— После этого он чувствовал себя всемогущим.
Снаружи в ночи ухает сова.
— Мы не боги, Том, — шепчу я, закрывая глаза, убаюканная ритмом его сердцебиения, бьющегося в мою спину.
— Нет, сестренка, — шепчет он в ложбинку на моей шее, — мы гораздо хуже.
И в глубине души я знаю, что он прав.
***
Полиция пришла искать миссис Коул в самый разгар утреннего занятия по вышиванию во вторник. Двое мужчин в форме с усталыми лицами переступили порог кабинета на третьем этаже, и я сразу же поняла, что случилось что-то ужасное.
Не говоря ни слова, они приказали смотрительнице следовать за ними, и, когда она ушла, я повернулась к Джинни и Парвати, лица которых заметно побледнели.
— Как думаете, это как-то связано с Пэнси? — спросила Парвати бесцветно.
— Если да, то почему не пришел сержант Поттер? — вздыхает Джинни, раздраженно щелкая языком меж зубов.
— Оставайтесь здесь, я пойду посмотрю, что происходит, — говорю я девочкам.
Бесшумно выскользнув из комнаты, я в несколько прыжков спускаюсь по изъеденной червями лестнице в кабинет миссис Коул, а затем прижимаюсь ухом к двери.
— ...найдена в лесу сегодня утром, — объясняет приглушенный голос изнутри комнаты. — Эта девушка одна из ваших воспитанниц?
Из-за двери раздается придушенный крик, и я понимаю, что миссис Коул только что зажала себе рот руками.
— О... о боже... да, это она... Лаванда. Браун. Ее зовут Лаванда Браун, она попала сюда, когда ей было шесть. Боже правый, что... что случилось?
— Мы все еще ждем официального отчета из участка, но похоже, что она была убита.
— Господи...
— Это еще не все, — продолжил второй голос, более хриплый, чем первый. — Была установлена связь между этим убийством и убийством мисс Паркинсон, а также с несколькими другими жертвами, умершими за последние три года. В частности, с сыном доктора МакЛаггена. Полагаю, вы его знали?
На моем виске выступила капелька пота, но я не осмеливаюсь пошевелиться, чтобы стереть ее.
— ...очаровательный мальчик, который любил проводить время с воспитанниками, — причитает хриплый голос миссис Коул, и я вздрагиваю от лестных слов, использованных для описания Кормака МакЛаггена. — Вы хотите сказать, что... что мы можем иметь дело с серийным убийцей?
— Ножевые ранения на теле мисс Браун отличаются от тех, что были нанесены мисс Паркинсон и другим жертвам. Применяемая сила кажется относительно похожей, но мисс Браун...
Я слышу, как полицейский громко сглатывает, и прижимаю ухо ближе к двери, кровь стучит в висках.
— В отличие от остальных, в ее теле не осталось никаких органов.
Миссис Коул стонет, как испуганный зверек, и у меня неприятно звенит в ушах.
— Сержант Поттер думает, что орудовала пара. Мужчина и женщина.
— Пара?
Мое сердце пропускает удар.
За дверью хриплый голос полицейского невозмутимо продолжает.
— У мужчины, вероятно, социопатическое или психопатическое антисоциальное расстройство личности с нарциссическими наклонностями. Он, вероятно, манипулирует своей партнершей, заставляя ее помогать ему, возможно, с помощью лжи или постоянного чувства вины. Женщина психологически слаба и оправдывает свои действия, убеждая себя, что действует из любви. Мы думаем, что в прошлом она, должно быть, была его приманкой, а теперь, под его контролем, перешла на следующий этап.
Что-то ледяное сжимает мои внутренности. Рука с крючковатыми ногтями впивается мне в горло и смыкается вокруг сердца, зажав его между костлявыми пальцами.
Эти люди не знают, о чем говорят. Они не знают тебя. Они не знают нас, шепчет голос Тома у меня в голове, и я тяжело сглатываю, пытаясь удержать обрывки разговора, продолжающегося за дверью.
— Она... она... Лаванда... ну, вы знаете..., — заикаясь, пролепетала миссис Коул.
— Нет.. Возможность сексуального преступления исключена.
— Вы уверены?
— Доктор уверен. Мисс Браун была девственницей в момент смерти.
Я отшатываюсь от деревянной двери. Мир смыкается вокруг меня, а на язык попадает что-то горькое. Привкус предательства проникает в мой рот и загрязняет слюну, стекая по пищеводу, как паразит, окрашивая каждый дюйм моего кишечника.
Сердце бешено колотится, я делаю несколько шагов назад, с ужасом глядя на закрытую дверь. В оцепенении я дошла до комнаты Тома и без стука открыла дверь, после чего замерла перед открывшимся передо мной зрелищем.
Мой брат стоит спиной ко мне посреди комнаты, вокруг его бедер повязано банное полотенце. С черных волос стекает вода, и я провожаю взглядом каплю, которая скатывается по шее, а затем проходит по большим, ярко-красным волдырям на бледной коже спины. Арабески, прочерченные моими ногтями, пожирают плоть, начинаясь на вершине лопаток и спускаясь вниз по позвоночнику, чтобы умереть в ложбинке поясницы, и на какое-то мерзкое мгновение в глубине моего живота возникает ужасная волна удовлетворения.
Мой.
Когда за моей спиной захлопывается дверь, Том оборачивается, нахмурив брови.
— Ты могла бы приложить усилия и посту…
— Ты солгал мне.
Мой голос срывается с губ, лишенный каких-либо эмоций, и я понимаю, что никогда еще он не звучал так сильно, как у моего брата. Несколько мгновений он смотрит на меня.
А затем отворачивается, чтобы открыть шкаф. Когда он достает пару черных брюк и подходящую рубашку, я краем глаза замечаю свою серую юбку, заляпанную кровью и задвинутую в дальний угол шкафа, и меня охватывает тошнота.
— Я никогда не лгал тебе, Гермиона. Ни разу за всю свою жизнь, — просто говорит он, закрывая дверцу шкафа, а за ним — свидетельства наших грехов.
— Ты лгал мне, — повторяю я как робот. — Ты никогда не спал с Лавандой!
Том устало пожимает плечами, бросает чистую одежду на кровать и делает шаг ко мне.
— Я никогда не говорил, что спал с ней.
Спокойствие его тона провоцирует что-то глубоко внутри меня. Шлюзы внезапно срываются, позволяя жестокой беде захлестнуть меня.
— Ты манипулировал мной, чтобы... чтобы... Ты злился, что я не позволила тебе освободить Монстра. Ты заставил меня сделать это ради тебя! Ты...
Слова полицейского крутятся у меня в голове, бьются о стенки черепа.
Вероятно, у этого человека социопатическое или психопатическое антисоциальное расстройство личности.
Кусочки мрачного пазла встают на свои места в моем сознании, открывая багровую картину, и я разваливаюсь на части в гневе и смятении.
Слезы затуманивают мое зрение, размывая изображение темных глаз моего брата, когда они встречаются с моими.
— Почему? — задыхаюсь я, ошеломленная.
Том прикладывает указательный палец к моим губам, все еще красным от его поцелуев, и проводит им по шее, где в кожу впиваются следы его зубов, придавая задней части шеи фиолетовый оттенок.
Мой.
Женщина психологически слаба и оправдывает свои действия, убеждая себя, что действует из любви.
Затем он поднимает на меня глаза, и я задыхаюсь. В его глазах светится что-то опасное. Что-то смертоносное, обжигающее, как расплавленный металл.
— Я хотел, чтобы ты наконец узнала, каково это, — хрипло шепчет он, и вдруг я понимаю...
Это не он.
Мой близнец, мой Том, никогда бы так не поступил.
Он никогда бы не предал меня.
Огорошенная, я делаю шаг назад, пораженная ужасной правдой.
Существо перед моими глазами — не мой брат.
И никогда им не был.
***
Когда я вышла из своей комнаты и пошла по коридору, на Лондон опустилась ночь.
Дверь в комнату брата тихо скрипнула, когда я закрыла ее за собой.
Том лежит на кровати, его темные кудри рассыпались по бледному лбу, а грудь вздымается в ровном ритме.
Часть меня хочет лечь рядом с ним и раствориться в его объятиях.
Часть меня хочет, чтобы все прекратилось.
Я поднимаю нож над головой.
В голове звучит голос брата, мягкий и ободряющий.
Ты сможешь, Гермиона. Я знаю, что ты сможешь.
Я представляю, как Монстр, насаженный на конец моего лезвия, превращается в пыль, и остаемся только он и я, я и он. Мы вдвоем, как одно целое, как было в самом начале.
Мой Том.
Мой брат, мой близнец, мой двойник.
Моя родственная душа.
Два красных глаза внезапно загораются в темноте.
И я бью.
***
Нож лежит на столе, далеко от меня, а я рыдаю. На моем запястье остался твердый след от пальцев, которые сомкнулись на нем, почти раздавив мои кости.
— Ты что себе позволяешь, Гермиона?
Том расхаживает по комнате. Он зол. Нет, он в ярости.
— Я…
— Ты хотела убить меня! После всего, что я для тебя сделал, ты хотела убить меня!
— Нет, нет, не тебя, никогда, я хотела убить Монстра, — плачу я, свернувшись калачиком.
Внезапным жестом он садится напротив меня, выпячивает губы и хватает горсть волос на моем затылке, а затем резко дергает, чтобы заставить меня посмотреть на него.
Его глаза блестят от гнева, но также и от неописуемого разочарования, чего я никогда раньше в нем не видела.
— Если хочешь убить Монстра, я бы посоветовал тебе посмотреть в зеркало, — ядовито шипит он, и реальность ударяет меня по лицу, как хорошо поставленная пощечина.
Я секунду смотрю на него, потрясенная словами, которые он только что бросил мне в лицо.
Он прав.
Я чудовище.
Отчаяние, бушующее глубоко внутри меня, превращается в тупой гнев, багровый и липкий, как кровь Лаванды на моих пальцах.
— Ты сделал это со мной. Ты погубил меня, — выплевываю я между всхлипами.
— И тебе нравилась каждая секунда, — отвечает он тем же тоном.
— Ты отвратителен!
— Все, что я делал — это защищал тебя, — кричит он, внезапно ослабляя хватку на моих каштановых кудрях.
Без маски самообладания гнев искажает его черты в зверское выражение, которое могло бы напугать меня, если бы не было идеальным отражением ярости, кипящей внутри меня.
— Заткнись! — кричу я. — Все эти годы я думала, что Монстр появился на свет из-за меня. Десять лет я думала, что виновата в твоих одержимостях. Что ты пристрастился к этому всему из-за меня. Если бы я не была такой слабой, тебе не пришлось бы защищать меня, убивать за меня. Я чувствовала себя такой виноватой, что позволяла тебе, помогла тебе осуществить это все. Но я никогда не была виновата. Это всегда был ты. Миссис Коул была права, Том. Ты болен!
В его глазах мелькает дикий огонек, и я понимаю, что никогда еще он не выглядел таким бесчеловечным, как сейчас.
— Не говори о том, чего не понимаешь, — рычит он сквозь стиснутые зубы.
Но слова продолжают нескончаемым потоком слетать с моих губ, извергаясь, словно алая желчь, которая слишком долго убивала мои внутренности.
— Я должна была понять, что к моменту смерти Миртл ты начал сходить с ума, но я чувствовала себя настолько виноватой, что убедила себя в том, что я ответственна за ее смерть, что у тебя не было выбора, что ты не контролировал ситуацию, когда на самом деле ты просто хотел наказать меня за то, что я выступала против тебя. Ты заставил меня поверить, что, если я не помогу тебе, ты можешь сделать это непроизвольно и причинить боль людям, которых я люблю, хотя все это время ты точно знал, что делаешь. Я во всем ошибалась, и теперь ты получил то, что хотел. Я стала такой же, как ты.
Вместо того, чтобы наброситься на меня и перерезать мне горло своими острыми клыками, как я того ждала, он разражается смехом. Холодным, высокочастотным смехом, который я слышу только в кошмарах.
— Как я? Думаешь, ты стала такой же, как я? Сестренка, ты всегда была намного хуже меня, — выплевывает он, с силой хватая меня за руку и немилосердно передавливая мышцы.
Я думаю о Седрике и его сияющих глазах. О Викторе и его больших теплых руках, обнимающих меня в медленном вальсе. О глубоком смехе Кормака, так похожем на смех его отца, который я не слышала с тех пор, как его сын был найден обезглавленным.
Я думаю об Эми и Деннисе, о Лаванде, моей подруге.
Я думаю о тех лицах, которые доверяли мне, не зная, что я — палач, ведущий их на бойню.
— Я ненавижу тебя, — кричу я сквозь слезы, когда он открывает дверь в свою комнату и выталкивает меня наружу.
— Ты единственная здесь, кто верит в собственную ложь, Гермиона, — отвечает он ледяным тоном.
Дверь захлопнулась, и я с криком ударилась головой о холодную стену коридора.
***
Я больна.
Что-то заражает меня изнутри, пульсирует в животе, кишит в крови.
Монстр заразил меня.
Он поселился внутри меня и растет в моих кишках, как паразит, от которого невозможно избавиться.
Я не разговариваю с Томом весь день. Более того, я даже не вижу его. Он сидит в своей комнате, заперев дверь на замок, и это его устраивает.
— Гермиона? Сержант Поттер хотел бы поговорить с тобой, ты сможешь? Состояние позволит?
Лежа в постели с медным тазом рядом, с потным лбом и лихорадочными глазами, я поворачиваю голову в сторону миссис Коул, которая только что ворвалась в мою комнату.
Я слегка киваю и пытаюсь освободиться от промокших простыней.
Однако, как только я поднимаюсь на ноги, комната вокруг меня начинает трястись. Не успев сделать и шага в сторону коридора, я сгибаюсь пополам и извергаю на ковер красноватую желчь, которая на моих глазах превращается в сиропообразную смолу. Маленькие пузырьки лопаются на поверхности кровавой лавы, которая, в свою очередь, превращается в бушующую пену, поглощающую сероватую ткань ковра. Перед глазами мелькают яркие и жестокие краски, и я закрываю глаза, чтобы остановить их адский танец.
— Бедное дитя, — бормочет миссис Коул, просовывая руку мне подмышку и поднимая меня на ноги. — Я скажу сержанту Поттеру, чтобы он зашел попозже, доктор придет завтра.
Смотрительница, как может, ведет меня в ванную для девочек в конце коридора и терпеливо ждет за дверью, пока я не закончу приводить себя в порядок. Сверхчеловеческим усилием я погружаю голову в эмалированную раковину и поворачиваю кран до упора. Ледяная вода словно шипит, соприкасаясь с моей горящей кожей, и я остаюсь в таком положении долгие минуты, наслаждаясь прикосновением холода к своим алым щекам, пока не перестаю чувствовать мышцы челюсти.
Когда я наконец поднимаю глаза от зеркала, на меня смотрит лицо моего брата.
***
Когда наступает ночь, я бесшумно выскальзываю в коридор. Расстояние между комнатой брата и моей ничтожно мало, но путь кажется бесконечным. Когда я переступаю порог и наконец упираюсь в изножье его кровати, я едва стою на ногах.
Полуприкрытый хлопчатобумажной простыней, Том поворачивается ко мне лицом. В темноте его черные глаза сияют, как звезды в далекой галактике.
— Миссис Коул говорила, что ты болеешь.
Я киваю, такая жалкая.
— Ты собираешься снова попытаться убить меня? — спрашивает он едва ли громче шепота.
Я снова качаю головой, на этот раз в знак отрицания.
Не говоря ни слова, он откидывается на матрас, чтобы позволить мне лечь рядом с ним.
Он обхватывает меня руками, и я прижимаюсь к нему, скользя ледяными пальцами по его животу. Его губы прохладные на моей лихорадочно-горячей шее, и я неудержимо дрожу.
— Я прощаю тебя, — шепчет он мне в шею.
Что-то в животе вздрагивает от его прикосновения, и я, пораженная, закрываю глаза.
***
На следующий день тошнота была еще сильнее, чем накануне.
Что-то пульсирует у меня в животе. Инородное тело, которое мое тело не признает и которое чувствует себя как дома, расположившись среди моих органов.
Сидя у моей кровати, Том бросает раздраженный взгляд на врача, который осматривал меня почти десять минут, не проронив ни слова.
— Что случилось? Что с ней?
Доктор не отвечает, только хмурится, его стетоскоп блестит в тусклом неоновом свете моей комнаты. Он бросает на меня косой взгляд, на его лысеющем лбу блестит легкая пленка пота, и мои легкие бешено сжимаются.
Я знаю, что он знает, в чем дело.
Я не смею поднять глаза на миссис Коул.
Я не смею смотреть на Тома.
— У мисс Риддл есть семья? — наконец спрашивает он слабым шепотом.
— Только я, — холодно отвечает Том.
— Только ее брат, — подтверждает миссис Коул, нервно сжимая руки.
Доктор Слизнорт, похоже, колеблется и бросает на меня еще один косой взгляд.
— Мы можем поговорить наедине?
Не говоря больше ни слова, он встает и выходит из моей комнаты, Том и миссис Коул следуют за ним по пятам. Беспомощная и измученная, я с комом в горле смотрю, как за ними закрывается дверь.
Проходит минута, а может, и вечность. Затем в комнату снова входит Том.
Его лицо бледное, даже бледнее, чем обычно, а рот искривлен в странном выражении.
Он выглядит встревоженным.
Я никогда не видела своего брата встревоженным.
— Том, — бормочу я, откидываясь на подушки.
В тенях, пляшущих в его темных глазах, я вижу только свое собственное отражение, бледное и измученное.
— Все будет хорошо, — бормочет он, присаживаясь на край моей кровати.
Он откидывает в сторону несколько прядей волос, слипшихся от пота, и нежно поглаживает мое лицо кончиками пальцев. Его руки незаметно дрожат, и меня охватывает волна беспокойства.
— В чем дело? Где доктор? Где миссис Коул?
— Она пошла в мою комнату, чтобы принести тебе чистую одежду. Твоя вся в прачечной.
Мои глаза расширились от ужаса.
В гардеробе комнаты моего брата, я знаю, что она там найдет.
— Нет, нет, нет!
Я откидываю покрывало на краю кровати и вскакиваю на ноги от внезапного ужаса. Не обращая внимания на протесты Тома, я выбегаю из комнаты, и он бросается за мной.
Я бегу по коридору, мои босые ноги ударяются о шершавый пол и царапаются о щепки паркета. Я бегу, бегу, бегу, бегу, до самой комнаты брата.
Но уже слишком поздно.
Страшный крик доносится из-за стены и бьется о стенки моей грудной клетки. Миссис Коул, пошатываясь, выходит из комнаты Тома и бежит по коридору, словно за ней по пятам следует сам дьявол.
Голова кружится, ноги слабеют, но что-то заставляет меня идти дальше. И вот, с колотящимся сердцем, я делаю шаг вперед и осторожно переступаю порог.
А вот и он.
Том, мой Том.
Мой брат, мой близнец, мой двойник.
Вот он лежит на кровати, уже не такой красивый. Гниль, которая раньше грызла его кости, вылезла наружу через глаза и теперь поглощает его рот, лицо, кожу.
Снаружи он так же уродлив, как и внутри.
Нож все еще торчит в его груди, где через сочащуюся дыру видны голые ребра — древние хранители исчезнувшего сокровища.
После стольких лет Монстр наконец-то сожрал его.
Том, мой Том.
Мой двойник, моя любовь, моя родственная душа.
Мое зеркало.
Я ложусь рядом с ним, прижимаясь к его холодному телу.
В глубине моего живота медленно просыпается его сердце, и когда мало-помалу оно начинает биться в такт с моим, я закрываю глаза, успокаиваясь от мысли, что мы одно целое.
***
Я матрешка с бесчисленными гранями, бесконечная лестница, лабиринт, из которого нет выхода.
Я шепот в темноте, тень во тьме, кошмар, освобожденный от оков.
Я символ падшей невинности.
И Монстр без хозяина.
***
— Монстр? О, миссис Коул, вы же не думаете, что я говорила о себе?
000
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!