Часть 1

      Боль стала постоянной спутницей Марата, как только он стал пацаном, человеком улицы. Адидас-младший привык к виду пронзительно-алой горячей жидкости с острым металлическим привкусом, которая спешила после каждого крепкого удара просочиться из мягких тканей организма на поверхность. Свои шрамы и ушибы Марат давно перестал считать; казалось, он сроднился с ощущением постоянно ноющих мышц. Физическая боль была знакома Адидасу-младшему, её парень не боялся. Без этого пацану нельзя, боль - это неотъемлемая часть уличной жизни.       Бывала, конечно, очень страшная, невыносимая боль, которую нельзя перетерпеть, стиснув зубы. Боль, от которой кричишь до разрыва связок и собственных барабанных перепонок, обжигающе-острая, которая пронизывает насквозь каждую клеточку... Когда головорезы Жёлтого коснулись лезвием ножа уха Марата, он думал: это всё. Последние минуты. Больше всего на свете хотелось, чтобы эта пытка прекратилась. И прекратилась; задетый хрящ зарастал без особых осложнений. "Шрамы украшают мужчин", - однажды сказал комсорг Коневич. Что он понимает, чушпан? Само слово "мужчина" казалось Марату непонятным; это что-то чинное, чистенькое, далёкое от его мира. Даже для обозначения биологического пола он использовал совсем другие слова. Уркаган Кащей разве "мужчина"? Или маньяк Жёлтый, да даже и его, Марата, братан, Вовка? Нет, это что-то из выдуманных книжных понятий. А в их среде книжки не очень в ходу. Пацан - это понятно, как и чушпан. А когда войдут в возраст, станут мужиками, как Кащей говорит.       Мать говорит, что на них страшно смотреть, на шрамы и ссадины. Но сам Марат их уже практически не замечает. Есть и есть, как волосы, как конечности. Боль проходит, а следы остаются. Никак без них.       Не знал Марат, что душа может болеть в тысячи раз сильнее, чем надрезанный хрящ. Само понятие "душа" было столь же малопонятным пацану, как и "мужчина". Просто вдруг мира не стало. Безграничная пустота. Всего три слова: "Айгуль Ахмерова умерла" - и мира не стало. Он громко, отчаянно, протестующе кричит, не обращая внимания на потрясённые лица одноклассников и завуча, ударяет того, кто первым принёс страшную весть (всегда хочется в таких случаях найти виноватого), выбегает из класса, громко хлопнув дверью. Бежит, почти летит, не видя ничего на своём пути из-за солёной пелены слёз. Младшеклассники испуганно расступаются, с недоумением переглядываются, шепчутся... Похрен на них. Бьёт со всей силы кулаком в дверь, пинает ногами в стену, но это облегчения не приносит. Крики вахтёрши "Сейчас милицию вызову!" ему смешны.       ...Добежав до места постоянных сборов "Универсама", Марат обессиленно падает в снег. Он не чувствует холода. Хочется одновременно, чтобы кто-то был рядом, и вместе с тем - чтобы никого. Если поддержка, то ненавязчивая. Вова, брат, мог бы, но к нему теперь Марат никогда не подойдёт.       Милая, светлая, самая чистая Айгуленька, почему так? Никогда бы он, Марат, не отрёкся. И Турбо от своей наверняка не отрёкся бы, если б она была. Турбо он ненавидел в эту минуту почти так же, как брата. Как и себя. Увидев, что понимания у пацанов он не найдёт, Марат решил действовать по-своему. Жизнь слишком сложна, чтобы её можно было уложить в простые пацанские схемы, чего Турбо пока не осознал. Теперь в тюрьме будет у него достаточно времени для размышлений. Но цена за месть оказалась высока, и Марат, Адидас-младший, уже не с пацанами, не с улицей, не с "Универсамом". Выброшен на обочину, как ненужный мусор, который иногда водители выбрасывают из окна.       Обиднее всего было получить осуждение от Пальто. Давно сам, Андрюха, чушпаном был и прыгал в автобусе? И до сих пор прыгал бы, если б не он, Марат. Адидас-младший из благодарности за английский и музыку ввёл Васильева в свой круг, хотя мог этого не делать. А тот на два фронта; со смазливой милиционершей любовь крутит, да и за мамкой блаженной вон майор бегает. Сука. Переоделся, "фернандельку" подаренную нацепил, а нутро чушпанское проглядывает.       Марат не чувствовал страха, оставшись одному, вне привычного круга пацанов. Нет больше "Универсама", а он плывёт по течению. Как смог, отомстил за Айгуль, и теперь его ждёт совсем особый "пацанский" круг, "комсомольская" группировка. Коневич не так прост, как кажется, и красиво развлечься умеет. Возможно, потом младший Адидас пожалеет, что прибился к чужим, но это будет потом. А сейчас он сломлен и не может в полной мере отдавать отчёт происходящему. Отводит глаза от обнажённой красотки в бассейне (мог раньше наблюдать такое только на кассете по видаку), отказывается, когда кто-то предлагает ему глотнуть дорогого алкоголя. Кудрявый комсорг, закутанный ниже пояса в полотенце, умиляется: настоящий, мол, комсомолец, но сегодня можно, праздник, вступление в новую жизнь! А потом всё это ещё будет в его жизни в неограниченном количестве. Марат вспоминает тонкие черты Айгуль и болезненно кривится. Айгуль больше нет, и возврата к прошлому тоже нет. Покорно берёт чей-то стакан с янтарной жидкостью и глотает, не чувствуя вкуса.