Глава 4. «На свете существуют вещи неприкосновенные»

Наступит день, и вы будете ненавидеть меня.       У нашей истории есть определенная сторона, о которой мы ранее упомянуть не то, чтобы забыли, но придержали ее до должного момента. Но на самом деле отголоски ее появились уже в предыдущем описанном нами эпизоде, имевшем место около месяца назад: там, где мы познакомились с Цифалом и его ученицей Элевин.       Последняя достаточно неохотно расставалась в тот день со своим учителем, так как все недоумевала, почему вдруг он начал расспрашивать ее о ее намерениях после замужества. И вдруг этот взгляд, которым наградила ее Байфел, прощаясь: такой жалостливый, если уж совсем не презрительный.       И кашляющая кровью Дот. И совсем серое лицо Цифала, когда он говорил о ней.       И странная компания, пришедшая вслед за ней к Цифалу, вспоминалась ей также. Ни один из этих людей не походил на потенциального ученика.       – Как устроен этот рояль? – прямо с порога поинтересовалась Элевин и попыталась приподнять тяжелую блестящую крышку. – Почему я нажимаю, и он...       – Надорветесь ведь, – Цифал подскочил к ней и осторожно открыл рояль самостоятельно, зафиксировал крышку, – а звучит потому, что, гляньте, струны, – он показал девушке внутрь инструмента. – Нажимаете, молоточек бьет по одной из них, и она начинает играть...       Девушка, казалось бы, пропустила его объяснение мимо ушей.       – Расстроились они почему? – Элевин дернула пальцем за одну из них, и раздалось слабое, едва заметное дребезжание. Цифал тяжело вздохнул и прикрыл глаза. – Я могу пропевать нужные ноты, по крайней мере сегодня, – перебила его Элевин и вдруг приняла очень и очень высокомерный вид, – я сейчас попробую, а вы скажете, как получается. У меня ведь совершенный слух, сами говорите.       Но Цифал почему-то проигнорировал такое предложение.       – Позовите мастера тогда.       – Играйте, дорогая моя, пока еще хотя бы что-нибудь звучит, – вздохнул он и все-таки захлопнул рояль, а девушка сморщила нос и демонстративно опустила голову. – Вы все-таки хотите это услышать? Так вот, он прослужил мне несколько лет безо всяких проблем, и сам я подтягивать его не научился. – Элевин широко распахнула глаза. – А мастера звать нет денег у меня, – добавил Цифал и вдруг осекся, – пока нет. Но я же говорю, играйте выше, ежели не нравятся басы...       Элевин внимательно посмотрела на него и вдруг заулыбалась, а потом опять нахмурилась. Ночь неумолимо надвигалась, а в кабинете было слишком мало свечей; всего три, уже наполовину оплывшие и потому сморщенные.       – Такая глупо, господин Лид, – протянула девушка и вдруг положила руку ему на плечо, – всего-то? Я поговорю с Эделем, он одолжит вам. Или подарит, раз я должна уметь играть, прости Господи, не хуже, чем его Величество...       Лицо Цифала внезапно приняло очень напряженный вид; он раздраженно оглянулся и поскорее снял руку Элевин со своего плеча. Синие жилки проглядывали на ней очень явно, и оттого ладонь ее казалась совсем тонкой, едва ли не прозрачной. Она казалась беззащитной, она притягивала его взгляд.       – Будь я ваш отец или дядя, к примеру, мне бы вовсе не нравились запросы графа, – бескомпромиссно заявил Цифал, – и, хотя я понимаю, что это не мое дело, но надо же и думать порой.       Он говорил это, а кадык несколько раз пробежал по шее вверх-вниз, а потом он устало замолк. Элевин ждала, что Цифал скажет еще.       – Противно видеть, что девушка выброшена в мир, а мужчина, который хочет взять над ней опеку, пытается приспособить ее таким образом к общественному мнению, – это Цифал проговорил уже совсем жестко, и его взгляд совсем не понравился Элевин: он как будто подразумевал что-то и вовсе немыслимое. Он помолчал. – Вы были уже при дворе?       – И не раз, ведь его Величество должен видеть невест своих вассалов, – достаточно раздраженно ответила девушка и часто задышала. – И что же, поинтересуетесь теперь, оценил ли меня король? Нравлюсь ли я ему, сравнилась ли хоть немного с леди Мадвой в его глазах?! – щеки Цифала напряглись. – Нет, как же вы отвратительны...       – Я хотел узнать, как вы видите оркестранта в качестве нашего короля, – краешек его губ пополз вверх, – а его наложницу королевой. Блистательная пара, верно? – когда Цифал засмеялся, Элевин тотчас же отняла у него руку и больно ударила его по щеке.       Лицо Цифала моментально окаменело, глаза неуловимо сузились, а губы сжались, и он не смог ответить ничего, пока Элевин, очевидно, смущенная, не начала разговор опять.       Цифал заставил ее сесть за рояль, отодвинул, наиграл мелодию сам. Музыка зазвучала на две октавы выше, чем следовало бы, и девушка поставила руки на клавиатуру. Нельзя сказать, что она была и вовсе неспособна к музыке, но, откровенно говоря, зачастую эти занятия сводились к тому, что Цифал умело переставлял пальцы обеих ее рук с клавиши на клавишу. Нередко он просил ее после этого повторить все то же самое самостоятельно, как и в описываемый нами день. Половина выветривалась из ее головы начисто, а даже если и нет, то играла она куда медленнее и далеко не так выразительно. Цифал пробормотал что-то едва слышно и молча занялся своим привычным делом.       – Мне не хотелось бы, чтобы из-за глупых слов наши отношения с вами портились, – сказала наконец девушка, глядя на Цифала искоса, – но вы должны понимать, что на свете существуют вещи неприкосновенные.       – Это смешно, Элевин.       – Вы совершенно невыносимы, господин Лид. И я передумала дружить с вами.       Цифал вздохнул, как-то неопределенно кивнул и перелистал страницы. Элевин тупо воззрилась на черные значки нот и сердито стала сама жать на клавиши, «толкать ноты», как обычно говорил в таких случаях Цифал. Но на этот раз он молчал.       В стародавние времена, когда на земле еще было очень много света и очень мало воды, и человек так ясно знал о том, что значит грех и так слабо – что добродетель, на земле появились те, кого назвали божьими детьми. Они обладали невиданной доселе силой и знаниями; и они взяли себе в жены самых красивых жен человеческих. Они научили лучших из мужчин тому языку, на котором говорят воды морские и недра земные, и человек заговорил языками природными и космическими, и зародилась алхимия, учение, имеющее своей целью освобождения духа человека от цепей плоти.       Мрак Сатурна и жемчуг Луны; жар Марса и кровь Венеры; нигредо и альбедо; цитринитас и рубедо: и все для великого делания, и все для жертвоприношения красному и белому львам. Человек искал и не находил; человек видел все новые долины для своих поисков и как зачумленный продолжал искать. Дни сливались в месяцы, а месяцы в года; годы в десятилетия, а десятилетия в века; и вращался мир, бился в головокружительном вихре времени, и черные лепестки вихря воскресали и окрашивались вначале в белый, а затем золотой и в красный. Из этого бесконечного круговращения с душераздирающим ревом вырвался зеленый лев с изумрудными глазами; и умел он получать металл из камня; и способен был мешать окраску радуги; и был он всемогущим. Он даже цвета радуги разделил.       О том, как радуга эта появилась в его доме, он почти не был способен вспомнить. То, как она расцветила его стены, столы и полы, стало сразу настолько привычным, что уже и представить себе отсутствие этой окраски мыслил он смертным грехом.       – Ц... Господин Лид, Лольф привел... людей, – Байфел, в жизни не переступавшая порога кабинета мужа в то время, пока он давал уроки, вдруг появилась даже без стука. Цифал не рассердился, машинально поправил сюртук, попытался разгладить оборки и вопросительно поднял голову. – Не сказали. Ты же знаешь, за кого они меня держат, – непонятно ответила       Байфел и опустила глаза, – передают тебе, «твоя очередь».       Цифал потеребил подбородок и с сомнением взглянул на Элевин, которая с выражением отсутствия интереса на лице листала толстую папку нот на пюпитре.       – Мы не будем брать с вас платы за сегодняшний день, Элевин, – с коротким вздохом пообещала Байфел и задумчиво уставилась на пожелтевшую клеенку пузыря. – М... Господин Лид сейчас будет занят.       – Попробуйте пальцами на столе, без звука прорепетировать, – беспомощно предложил тот и великодушно вручил Элевин папку, – но завтра все равно приходите.       Байфел кивнула, присела в реверансе и вышла. Без приглашения и уж тем более без стука в комнату ринулся уже знакомый Элевин некто Лольф, а за ним гуськом подтянулась все та же компания.       – Ба, да мы, оказывается, не вовремя, – левый уголок его рта поехал вверх, когда он принялся разглядывать девушку, – ну что же, представь нас друг другу, Цифал. Кем же тебе приходится это создание?       Пристально разглядывал он Элевин. Хотя быстро пробегал по ней глазами, едва ли не скрупулезно изучал каждую мелочь ее облика.       – Да вы, судя по всему, что называется, из благородных, – заявил Лольф и щелкнул пальцем по одной из ее сережек-висюлек. Металл вульгарно поблескивал своей фальшивой поверхностью, хотя насыщенно-алый камень, судя по всему, был настоящим. Он и привлек внимание Лольфа. В таких мелочах граф Сребрегранный был аккуратен.       Элевин широко раскрыла глаза и ничего отвечать не стала, но уходить тоже не спешила. Обе женщины, одна высокая, худенькая, помоложе, и другая, та самая, на кольцо которой муж не расщедрился, тоже вовсю глазели на нее. Примерно таким образом обозначила их Элевин в своем сознании. Ее собственное обручальное кольцо было тонким, аккуратным и золотым.       – Элевин Нишон. Моя ученица, – негромко сказал Цифал, наконец указывая на девушку, встретился с ней взглядом и тогда только вспомнил, что должен ее уже выставить. – Невеста графа Эделя Сребрегранного, – добавил он сразу зачем-то. – Это ученье для...       – Графиня, значит, – и вовсе недружелюбно буркнул Лольф, но сразу же подобострастно опустился на одно колено и несколько раз благоговейно приложился к руке Элевин. А затем сверкнул некрасивыми зубами, глянул на свою «команду». – Для чего же вам ученье в таком случае?       – Детей воспитывать, – деликатно предположила «окольцованная».       – Да черта с два. Наняться к его Величеству воспитательницей. Учительницей навроде Цифала. Еще потренировать! – хохотнул бородач и страстно пожал девушке руку.       – Просто наняться к его Величеству! – расплылась в злой улыбке высокая женщина и повертела бедрами.       – Пока Мадва в опале! – довольно подтвердил один из рабочих парней и хлопнул по спине другого. – Не видать и не слыхать ее теперь, как говорят. Пропала.       – Торопись, деточка, – радостно закивала старушка и тоже затрясла руку девушки. И засмеялась до слез.       В глазах Элевин мелькнули сначала слезы, а затем их сменило возмущение, и она сошвырнула ноты на пол, хлопнула крышкой рояля, едва не прищемив самой себе пальцы, и побежала прочь. У входа стоял Цифал, который не дал ей раскрыть дверь. Он слегка обнял девушку за плечи, будто бы успокаивая, и тогда она нехотя затормозила.       – Элевин учится играть на рояле, – строго объяснил Цифал, повернувшись к своим друзьям, и наполовину улыбнулся, – влюбилась, как оно у людей водится, замуж выходит, а будущий муж хочет, чтобы жена была...       – Аки монарх, – бородач загоготал, повторяя «определенных вкусов».       Элевин опять попыталась ударить Цифала, но он удержал ее и даже погладил по голове.       – Останьтесь, Элевин.       – С вами?! – воскликнула девушка, и тогда по-настоящему расплакалась. – Такое терпеть?! Да вы...       – Я объясню вам в следующий раз. А хотя, серьезно, посидите с нами разок и сами все будете понимать, – Цифал порылся в карманах и вручил Элевин достаточно рваный носовой платок. Та всхлипнула, но платок все же приняла, и сама привалилась к плечу Цифала. Лольф при этом как-то странно хрюкнул, и все, точно по команде, за неимением стульев, принялись рассаживаться прямо на полу.       Только, скрестив ноги, сел и Цифал, в дверь кто-то застучал, слабо, но настойчиво.       – Ничего себе у тебя дома нетерпеливый народ, – прокомментировал Лольф, – а кто ж это будет?       – Не Байфел, нет, – Цифал покраснел и поднялся на ноги. – Дот. Что же ей не сидится...       – Дот, иди к маме, – он быстро открыл дверь и сел на корточки, чтобы смотреть дочери в глаза, – папа занят, правда. Я приду к тебе вечером...       – Хочу занят, – девочка крепко обняла Цифала и никак не уходила, – я занят. Папа, папа, папа!       – Пусть и кроха просвещается, – вступился вдруг один из молодых парней с явно заметными мозолями на руках и пихнул другого: того, который был косоглазым, – в конце концов, у нас дружеские посиделки. Пива не хватает.       – Детям нельзя пиво.       – Тебе тоже.       – Тебе не продадут, тебе не на что купить его.       – А Цойбер трезвенник?       – Трезвенник, законник, хозяйственник, девственник и вообще монах, – улыбнулась высокая женщина. – Воспитанник сэра Ри́стера Тарба и его превосходительства Зе́лбера.       – Ро́дак, Ге́ген, рты закрыли. Мы рады тебе, Дот. – «окольцованная» приветливо помахала девочке и развела руки в стороны, будто приглашая в свои объятия, – иди к тете Áссе на коленки, – при этих словах Дот испуганно обхватила себя руками и замотала головой, и Асса засмеялась.       Цифал вздохнул, отодвинул Элевин, устроил дочь у себя на коленях и заулыбался.       Девушке при этом стало очень неуютно и как-то неловко.       – Как у вас с ней дела?       – От случая к случаю, а как оно может быть, – поморгал Цифал и прижал к себе Дот, – Лайхель теперь делает эту, как ее, «шо-ко-вую терапию». Закупили мы льда и каждый раз, как она становится горячей, сажаем в лед, – пояснил он, когда Лольф вытаращил глаза, – чтоб остудить. Он говорит, в Объединенной Зондрии так тоже делают.       – А еще говорят, в Объединенной Зондрии быкам рога отпиливают.       – Зачем?       – А чтобы Цойбер тоже так приказал делать.       Все расхохотались, а Элевин нервно дернула щекой.       – Господа, я бы советовала вам придержать языки, – она начала подниматься на ноги, но       Цифал опять положил руку ей на плечо и не позволил встать. – Я бы не хотела, чтобы в моем присутствии вы так отзывались о короле. Позволю себе сказать, что он весьма обходителен, – при этих словах молодая женщина начала строить презрительные рожицы, и Элевин задышала чаще. – А еще он заботится о том, как Тонда выглядит среди остальных государств...       – Организовал производство роялей по последнему слову техники, – радостно поддержал косоглазый парень и замахал рукой, – Геген, приятно познакомиться, Элевин. Я столяр, и, кстати говоря, дней через пять меня допустят к оттачиванию крышек роялей.       – А я механик, и со следующей седмицы буду уже лить винты и крутить струны, – подхватил Родак.       – А я торгую углем и, может быть, годика через два займусь разбором свалок из этих самых роялей, – гордо прогудел бородач. – Говорят только, из-за заморского покрытия летит вонючий черный дым...       Лольф усмехнулся и даже поклонился:       – Лольф, исполнитель телесных наказаний в первой школе на востоке нашего города. Не пройдет и двух месяцев, а я уже буду умело пороть патриотическую чушь насчет клавишных музыкальных инструментов.       Полутьма кабинета опять наполнилась дружным хохотом, пламя свечек дрожало, а Элевин все не хватало духа встать и уйти. Она повернула голову и внимательно посмотрела на Цифала, но тот оказался слишком занят Дот. Она уснула у него на руках и не обращала никакого внимания на громкий смех.       – Да, девочка. А это Цифал Лид, пианист по учению и призванию, умелец и виртуоз, – негромко заговорила старушка, и так спокойно и уверенно она это сделала, что остальные уставились на нее, как на привидение, – ему бы посвятить себя искусству, а он дает уроки девушкам, которые решили ублажать короля. А еще у него тяжело болеет дочка, но возможности платить докторам, у которых есть что-то получше льда, у него нет. Потому что эти доктора переехали, например, в Объединенную Зондрию, где им платят чем-нибудь получше наигрышей...       – А ведь нет ничего плохого в королевских фестивалях, ребята, – вдруг ухмыльнулся бородач. – Бум-бум-бум, музыка! Пиршества. Рожи все радостные! – В лице Цифала отразилась какая-то непонятная боль, но, впрочем, тотчас же исчезла. – И сочинять неплохое занятие. Плохо то, что они ваще есть. – Последние слова его прозвучали неожиданно серьезно, и тогда стихли последние отголоски смеха. – Плохо то, что припираются эти весельчаки-зондрийцы со своими заморочками, паленые солнцем хайсеты. Как будто на праздник, разряженные. Это вселяет радость, дает надежду, – он понизил голос, – надежду, которой нет и не будет, пока у нас Цойбер.       – Святая церковная добродетель это, – с почти незаметной издевкой в голосе откликнулась старушка, – вера сэру Ристеру Тарбу, любовь к леди Мадве и надежда на короля Цойбера.       – О-о, мечтаю, чтоб церковники оказались правы, – громогласно выкрикнул Лольф и шлепнул себя по колену. – Чтоб рай и ад существовали, чтоб Цойбер сгорел в аду!       Повисла пауза, и Элевин впервые не сумела раскрыть рта, чтобы возразить. Только посмотрела в закрытые глаза Дот, прислушалась, как неровно та дышит, и заметила, что и Цифал сам следит за ней и как будто даже дышать старается ей в такт. Перевела глаза на его лицо, и вдруг у нее самой перехватило дыхание.       ...Накидка с низким капюшоном скрывала ее растрепанные волосы и бросала тень на ее лиыо, но, несмотря на это, он узнал ее. Она и возникла совсем незаметно, лишь только он отворить дверь ей успел. Радуга, нежданная радуга; радуга, казалось, в мгновение ока преобразившая скромную львиную хижину.       – Мастер, молю впустить и спасти меня... – с тех пор, как радуга без предупреждения исчезла из его жизни, прошло довольно много времени.       Он с трудом смог отвести взгляд от ее чрезвычайно бледных щек. Она и дрожала, как осиновый лист, потому как знала: назад дороги нет. Ни из хижины – никто более там не ждал, – ни в самом деле «назад», к солнцу, что породило ее, обжегши хрупкую водную гладь ее души.       – Насовсем теперь?       – Навсегда, мастер.       Он продолжил молча работать, а краем глаза замечал, как начинали сиять поверхности, к которым прикасалась радуга.       Почему – вот, казалось бы, был застывший в воздухе невысказанный вопрос, но он не рвался с его уст. Он молчал, а пока он передвигал челюстями, то заметил, что по щекам радуги катятся слезы. Она стирала их кончиком своей разноцветной шали. Тогда он усилием воли заговорил.       – Рисуешь?       – Кусочком графита. На заграничном холсте. По его приказу никогда не было ни в чем недостатка.       О Господи, подумалось ему. Он был всемогущим, и по его приказу свершалось большее, чем слияние крупиц графитных начертаний. И спустя время он подарил радуге малое подобие ее самой. Разбитые краски. Радуга же изучила эти осколки и научилась дарить мастеру и полеты птиц, и реки, и водопады, звездные дожди и солнечный свет. И его портрет, и свой портрет, и портрет их общий – перед алтарем. Красочные…       – Господин Лид, завтра я приду доучивать четвертую симфонию, – Элевин тогда решительно вывернулась и, несмотря ни на что, поднялась на ноги.       – Приходите, Элевин.       – Через несколько дней я должна показать семье графа Эделя, что я уже умею.       – Покажете, Элевин.       Девушка поворачивала ручку двери, когда ей на глаза вдруг навернулись слезы. Она снова обернулась и увидела, как Цифал на мгновение прижался губами ко лбу Дот.       – Господин Лид, я должна с вами поговорить! – вырвалось у Элевин. – Вы слишком много мне не рассказываете...       И ей даже не пришло в голову, что, в общем-то, Цифал, как учитель музыки, ей рассказывать ни о чем, кроме нотной грамоты, не обязан. Губы его подернулись легкой бессмысленной улыбкой, и он скорее усилием воли, чем мышечным движением, отлепил их одну от другой, чтобы сказать:       – Поговорите, Элевин.