Часть 1

— Аня, ну сколько раз тебе говорить? Не надо так крупно резать! М-да… Неудивительно, что не замужем до сих пор… — Вздох.       Интонация и эта фраза как бы вскользь, прошедшаяся по самому больному… Так умел только один человек в жизни Ани. Раздражение заскребло по нервам. — Зачем тогда надо каждый раз поручать мне нарезать салаты, если так не нравится, как я делаю? — огрызнулась она больше по привычке, от какой-то тупой усталости. Лишь бы от неё отстали. Родительница поджала губы и посмотрела с какой-то унизительной жалостью, от которой Аню тут же затрясло. Так смотрят на бомжей, калек, шизофреников и умственно-отсталых, а не на единственных дочерей. Она хорошо знала этот жест. Так родительница смотрела каждый раз, стоило Ане начать возражать ей в чём-то или объяснять, почему то или иное её поведение ей неприятно. Мол, «что ты понимаешь, вроде бы взрослая женщина, а реагируешь, как трудный подросток». — Для тебя же стараюсь, — терпеливо, как маленькому тупому ребёнку, сказала родительница. — Чтобы ты научилась наконец, как правильно. Уж за все эти годы можно было научиться.       И снова упрёк в, казалось бы, полной заботы фразе. Родительница постоянно разговаривала с ней именно так. — Я уже не ребёнок, чтобы меня чему-то учить, — не глядя на неё, бросила Аня. Из какого-то чисто подросткового упрямства и она продолжила нарезать морковку для оливье именно так крупно, как не нравилось родительнице. Глупо, мелочно, но так хотелось сделать что-то по-своему, наперекор. Такое желание, пожалуй, действительно больше подошло бы бунтующему подростку, а не взрослой тётке, коей она являлась. Во всяком случае, по паспорту. — Ох, как же с тобой трудно, — вздохнула родительница и вышла из кухни. Всегда она так. Делает всё, чтобы выйти из спора победительницей, и чтобы последнее слово осталось за ней. А Аня каждый раз чувствовала себя неразумным капризным ребёнком в теле тридцатитрёхлетней женщины. Как будто её раздражение и досада были глупы и неуместны, как будто она реагировала, как детсадовец. Заставлять её чувствовать себя именно так — в этом у родительницы был талант, не иначе. Праздничного настроения и так не было изначально, а теперь оно вовсе упало ниже плинтуса, как обычно бывало после общения с родительницей. Даже мысленно Аня не могла называть её иначе. Святое, нежное, родное слово «мама», один звук которого причинял боль, никак не вязалось с образом женщины, вырастившей её. Хотя, казалось бы, родная кровь. Как же так получилось-то, господи… — Охерительный Новый год получается, — вздохнула Аня и принялась за нарезку картошки. И зачем она только согласилась праздновать с родительницей? Каждый год Аня ругала себя за это, обещала себе, что больше ни за что, и каждый раз история повторялась: Новый год она неизменно праздновала с ней. Потому что больше не с кем. Потому что соприкасаться с осознанием собственного одиночества, осознанием того, что в её жизни нет ничего, кроме кошки и не слишком любимой работы, было страшно. Рождественские песни, играющие в торговых центрах, идеальные картинки и посты про новогоднее чудо в Интернете, толпы людей, нагруженные подарочными пакетами, украшения в витринах — вся эта предпраздничная суета казалась насмешкой над пустотой и неустроенностью Аниной жизни. В декабре становилось особенно одиноко: до скулёжа сквозь зубы, до фантазий о собственном полноватом некрасивом теле, болтающимся под потолком на люстре. А на стене будут весело подмигивать ёлочные огоньки: красный, синий, жёлтый. Красный, синий, жёлтый…       Хотя, конечно, у неё была пара подруг. Каждый год они звали её праздновать к себе, и каждый раз Аня с милой улыбкой вежливо отказывала. Понятно же, что её звали из жалости. Зачем ей там находиться? Чтобы что? Чтобы видеть чужое семейное счастье и давиться горечью и завистью вприкуску с холодцом и шампанским? Чтобы смотреть, как нежно подруги смотрят на своих мужей и детей, а те — на них, и чувствовать себя лишней, жалкой, неинтересной? Нет уж. Лучше провести это время с матерью. Такой же одинокой и никому не нужной, как её дочь. Рядом с ней осознание собственной жалкости хотя бы не так остро било по глазам. Даже как-то утешало, подбадривало. Будто бы говорило: ещё не всё потеряно. Может быть.       Наверное, Ане должно было быть стыдно за такие мысли о собственной матери. Но почему-то не было. *** — Я закончила, — сообщила Аня, когда нарядила ёлку до конца. Родительница как раз вышла из спальни в гостиную, где они, как и каждый год, поставили большую пластмассовую ёлку рядом с телевизором. Вечером сюда, в центр комнаты, встанет раскладной стол, за которым они встретят Новый год. Всё, как всегда.       Родительница окинула ёлку критическим взглядом, и Аня вдруг снова почувствовала себя первоклашкой, ожидающей оценки строгой учительницы или ещё более строгой, требовательной мамы. Не самое лучшее ощущение. Неуютное, какое-то… зависимое. По одному выражению лица она поняла, что ей сейчас скажут. — Это никуда не годится, — кисло протянула родительница. — Ань, ну ты сама посмотри. Игрушки развешаны неравномерно, гирлянда провисает. Налепила кое-как, всё подряд. Зачем игрушек так много, видишь же, что перебор. — Так веселее. Праздничнее. Мне так больше нравится, — пробормотала Аня. Со дна души поднималось раздражение, похожее на жужжание рассерженной пчелы. Родительница только вздохнула. «За что мне это, Господи», — читалось в этом вздохе. Она часто так вздыхала, общаясь с дочерью. Молча подошла к ёлке и начала нетерпеливо снимать игрушки одну за другой. Она не сказала этого вслух, но Аня ещё в подростковом возрасте научилась читать по этому лицу. Сейчас оно говорило что-то вроде «Заставь дурака Богу молиться, даже такую мелочь сама сделать не может, всё на мне, всё приходится самой…» Аня стояла рядом с ёлкой, как оплёванная, и чувствовала себя полной дурой. Родительница небрежно отбрасывала старые, ещё советские ёлочные игрушки на диван в паре метров от ёлки. Все они долетали до пункта назначения и мягко шлёпались об поверхность дивана. Все, кроме одной.       Раздался стеклянный звон. Родительница даже не повернула головы. — Там что-то разбилось, иди подбери, — бросила она Ане. Аня сразу поняла, что это было, и сердце её вдруг оборвалось, упало вниз вместе с украшением. Медленно подошла к дивану и опустилась на корточки. На ковре типа тех, что в сталинках вешали на стены, остро поблёскивали осколки игрушки. Стеклянной собачки голубо-серебряного цвета, будто прихваченной инеем. Аня хорошо помнила, как собачка, похожая на Тотошку из сказочного фильма её детства привставала на задние лапки и весело вываливала язык. Теперь от неё остались только мелкие осколки. — Ты разбила голубую собачку, — негромко сказала она. Родительница продолжала перевешивать игрушки. — Да? Ну ладно. Всё равно пора было её выбросить. Совершенно неказистая, безвкусная вещь. — Это была моя любимая, — прошептала Аня. Она до сих пор помнила, как Саша Елисеев из параллели со слегка застенчивой улыбкой подарил ей собачку на Новый год, когда они были в четвёртом классе. Тот момент десятилетней Ане показался лучшим в её недолгой жизни. Картинка вдруг влажно поплыла перед глазами. — М-да? Ну извини.       В голосе родительницы не было ничего, кроме равнодушия. Аня сморгнула слёзы и принялась бережно собирать осколки. Чей-то строгий голос в голове тут же обругал её, как будто она действительно была первоклассницей. Нашла из-за чего нюни распустить. Нельзя же, в самом деле, быть такой сентиментально-глупой. Всего лишь какое-то старое ёлочное украшение. Елисеев уже давно и думать забыл и об этом случае, и о самой Ане.       Родительнице она больше ничего не сказала. Собрала все кусочки в ладонь и ушла на кухню. Постояла над раскрытым зевом мусорного ведра и стряхнула в него то, что осталось от голубой собачки. На этот раз Аня не стала сдерживать глупые, постыдные слёзы. Только поспешно стёрла их рукавом блузки, чтобы не дать родительнице повода высмеять и обесценить ещё и это.       Она выкинула в мусорку осколки, но чувство было такое, будто вместе с ней Аня выбросила и свою первую любовь. * * * — Не ешь, — одёрнула родительница, когда Аня потянулась к своему любимому крабовому салату. Рука замерла над столом, как в детстве, тогда тот же строгий тон запрещал ей трогать конфеты. — Почему?       Тонкие крашеные брови родительницы удивлённо приподнялись вверх. — Как это почему? Ты вон как поправилась за этот год. А в салатах майонез, от него совсем разнесёт. Нельзя так себя запускать, дочка. Скушай лучше рыбки красной и овощей.       Ещё одно прямое попадание прямо в болевую точку. Аня незаметно втянула живот и опустила взгляд, чтобы не смотреть на обрюзгшее лицо матери. Макияж вовсе не молодил её, как она думала. Наоборот, делал её лицо похожим на дешёвую клоунскую маску, пошедшую пузырями.       Родительница была просто невыносима. Одно её присутствие постоянно лупило статическим электричеством по нервным окончаниям. Аня хорошо помнила это тревожное ощущение ещё с детства. Неудивительно, что отец ушёл, когда ей было пять. Ушёл, чтобы больше никогда не появиться. — Я уже не раз тебя просила не комментировать мою внешность, — тихо сказала Аня. — Мне неприятно.       Да, именно так правильно, через «я-сообщения», как советуют психологи в Интернете. Может, если так попробовать, родительница наконец поймёт. Надо только подобрать нужные слова. — Ну я же тебе правду говорю! Ты же не хочешь, чтобы кто-то со стороны это сказал? Кто тебе, кроме матери, правду скажет? Неприятно ей. Конечно, правда всегда глаза колет. Для тебя стараюсь, как ты не поймёшь. Может, за ум возьмёшься, приведёшь себя в порядок, — и снова этот страдальческий вздох, мол, за что мне это. Качание головой. — Хотя поздно, поздно уже, дорогая моя, надо было раньше. С возрастом худеть ох как сложно становится, а ты уже не девочка…       Аня крепче сжала вилку. Воочию представила, как рука поднимается, и зубцы вилки резко входят родительнице в ярко, безвкусно накрашенный глаз. Что произойдёт тогда? Он лопнет и сразу вытечет? Или вилка застрянет в нём? Удастся ли достать до мозга? А если вынуть вилку, глаз останется наколот на зубцы, как оливка с длинной соплёй зрительного нерва? И громко ли она будет орать?       Аню едва не передёрнуло. Как она могла думать такое о собственной матери? Она молча смотрела в тарелку, как вечно пристыженная школьница, которой была когда-то. Всегда неправая, всегда говорящая и делающая какие-то глупости, не то что другие девочки из класса. Думающая не то, увлекающаяся не тем. Неумная, неказистая, несуразная. И ещё много чего с приставкой «не», что она слышала от родительницы за всю свою жизнь. И о себе она привыкла думать так же. Каждый раз, сколько бы лет ни прошло, Аня видела в зеркале неумную, неказистую, несуразную женщину. Недостойную любви и хорошего, заботливого мужчины. Куда ей, такой неумной и неказистой, хорошего заботливого мужчину? Вместе с этими мыслями в ней жила разъедающая нутро щёлочная боль, тянувшаяся из самого детства. Такая боль не уходит. Остаётся в тебе неизлечимой опухолью и мучает всю жизнь. Боль, зёрна которой, по горькой иронии судьбы, в ней посадил самый близкий, родной человек. Мама. — Ну что, Анюта, — родительница подняла бокал с золотистым шампанским. Аня бросила взгляд на светящийся экран телевизора, где уже показывали Кремль. Почти двенадцать. Она тоже взялась за бокал. Искусственная улыбка вздёрнула уголки рта. — Дорогая дочка, — торжественно начала родительница. — Я тебе желаю в новом году наконец повзрослеть. Научиться уму-разуму, взяться за себя. Похудеть, привести себя в порядок, найти какого-никакого мужчину, заиметь какие-то интересы, сменить работу на более… достойную. Заняться чем-то серьёзным. Новый год — это как новая жизнь, так что пусть тебя это как-то смотивирует. Время летит, в конце концов, а ты у меня всё такая же неустроенная… — Опять вздох. — Ну ничего. В новом году всё будет, правда? С Новым годом!       Один бокал тонко звякнул об другой. В ту же секунду внутри грохнул снаряд злости. Всего лишь слова, но родительница словно высыпала Ане на голову ведро раскалённых углей. Неустроенная. Она уже взрослая, самостоятельная женщина, переехавшая в другой город и нашедшая работу по душе, работу стилиста-парикмахера в люксовом салоне красоты. Но для матери она всё та же неказистая, нелепая маленькая девочка. Всегда была и всегда будет, что бы она ни делала и как бы ни старалась заслужить её одобрение. Услышать наконец самые простые, но такие желанные, заветные слова: «Горжусь тобой, дочка. И очень тебя люблю».       Аню уже несло быстрее скорости вселенной. Слова боли, гнева и обиды, долгие годы копившиеся внутри, поднимались к горлу, рвались наружу. Всё это время она проглатывала их после каждой встречи с родительницей, после каждого телефонного разговора. Но она устала молчать. Теперь она знала, что делать с этими чувствами. — С Новым годом, мама, — сказала Аня. Аккуратно поставила бокал на стол. А потом схватила здоровенный нож для мяса и вонзила его матери в горло.       Глаза матери выпучились, как у лягушки. Она выглядела так глупо, что Ане захотелось засмеяться. Лезвие наполовину вошло в её шею и теперь торчало оттуда. Так… нелепо. Несуразно. Мать издала какой-то хрипяще-квакающий звук. Точно лягушка. Попыталась дотянуться до ножа скрючившимися пальцами. Аня встала из-за стола, приблизилась и резко дёрнула нож за рукоять. Кровь из раны ударила тонкой струйкой, брызнула, как фонтан. Она ощутила тёплые густые капли на лице, но лишь моргнула. Сжимая в руке окровавленный нож, Аня с жадностью наблюдала, как умирает её мать.       Это самый лучший Новый год. Новый год, который разделит всю жизнь Ани на до и после. Теперь она была свободна.       Бом-м-м.       Бом-м-м.       Бом-м-м.       Начали бить куранты. Аня била вместе с ними. Её рука с ножом поднималась и опускалась.       Поднималась и опускалась. Поднималась — и опускалась.       Бом-м-м.       Бом-м-м.       Бом-м-м. ***       Саша терпеть не мог бытовую мокруху . В Новый год — особенно. Всё ощущение праздника портилось к чертям собачьим. Повезло, как утопленнику, дежурить именно в ночь с тридцать первого на первое! И даже не накатишь с коллегами в участке, потому что обязательно, по закону подлости, случится какая-нибудь хрень! Когда позвонила диспетчер, и Самойлов поднял трубку, Саша уже знал: сейчас будет какой-то пиздец. — Ну чё, мужики, по коням, — обречённо вздохнул новичок Самойлов, повесив трубку. — Возможно, замочили кого-то в одном из жилых домов. Бытовуха, походу. Соседи слышали женские крики. Недалеко, в трёх кварталах. — Что-то они рано. Меньше получаса с Нового года прошло, — цинично хохотнул Гавриленко. Мужики кисло взглянули на него, и он сразу как-то поскучнел. — Твою мать, я не поеду, — заныли коллеги. Саша обменялся взглядами с Самойловым и ещё парой более матёрых коллег и молча поднялся с продавленного кресла дежурки.       Через четверть часа опергруппа была уже у нужного подъезда. Зимняя ночь встретила искристой стужей. На снегу валялись разноцветные остатки салютов и сгоревшие бенгальские огни. «С но-вым го-дом!» — нестройно орал где-то вдалеке хор нетрезвых голосов. Саша вздохнул и вслед за коллегами направился в подъезд.       В квартиру звонили и барабанили долго. Настолько, что выглянули обеспокоенные соседи, те самые, которые, как оказалось, и вызвали полицию. — Там так истошно кричали, — испуганно поведала женщина, прижимая руки к груди. — Думаю, это соседка наша. Она там и живёт. — Одна живёт? — Одна, да… К ней иногда дочка приезжает, сегодня приехала… — Понятыми будете.       Женщина аж поперхнулась. Вступил её муж, от которого неслабо пахло спиртным: — Понятыми? Мы? Мы не…       Но его уже никто не слушал. — Ну чё, будем ломать, — вздохнул лейтенант Прохоров.       Дверь оказалась не слишком надёжной, они вынесли её буквально за несколько минут. В глубине квартиры горел свет, были слышны звуки «Голубого огонька». Саша покрепче сжал автомат. — Это полиция! — гаркнул Прохоров во всю мощь лёгких. — Поступил звонок от соседей! Выходите с поднятыми руками! — Проходите, товарищи полицейские. Я здесь, — раздался из гостиной женский голос. Звучал он как-то странно, нетвёрдо. Саша переглянулся с Самойловым. Пьяная, что ли? Осторожно, держа оружие наизготовку, полицейские продвинулись в гостиную. Едва зайдя туда, Саша остолбенел. — Твою ма-а-ать… — простонал рядом кто-то из коллег. Соседка вскрикнула. Сзади булькнул Самойлов, и в следующую секунду стало слышно, как его выворачивает наизнанку прямо на пол.       Гостиная была залита кровью. Пол, стены, плоский экран телевизора, даже потолок. Кровь была везде — на мебели, на столе, заставленном новогодними блюдами. Саша разглядел кровь даже на салате «Мимоза». На полу в луже крови лежал труп женщины лет пятидесяти. Раскрытые остекленевшие глаза пялились в потолок, руки и ноги раскинулись в разные стороны. Тело было истыкано таким количеством ран, что не оставалось сомнений: её закололи ножом с особой жестокостью. Об этом говорили и рана на горле, и развороченный живот, обнаживший натюрморт из внутренностей, тошнотворно поблёскивавший в свете лампы. Что за пиздец… Саша прижал ко рту кулак, удерживая запросившийся на свободу желудок. Густой, как на скотобойне, запах крови едва не сбивал с ног. — Проходите, гости дорогие. Что ж вы встали, как не свои. Всё уже остыло.       Снова тот же поплывший, какой-то стеклянный женский голос. Саша чуть поднял пистолет и посмотрел на тот конец стола. На стуле сидела русоволосая, слегка полноватая симпатичная женщина примерно его лет и ела крабовый салат. На её лице засохли капли крови, а взгляд был немного затуманен — то ли пьяная, то ли обдолбанная. Чуть позади, у телевизора, стояла наряженная ёлка с какой-то странной гирляндой. Саша пригляделся — и тут же пожалел об этом. Гирлянда была из человеческих кишок.       Он едва удержал на языке стартанувшее «блядь» и метнул взгляд на женщину. Та как ни в чём не бывало потягивала шампанское из высокого бокала. Почему она казалась такой знакомой? Откуда он мог знать эту психбольную? Саша принялся лихорадочно собирать разбросанные по сознанию мысли. Память услужливо подкинула потускневший от времени кадр со школьных лет. Воздух враз потяжелел, и стало трудно дышать. Он поглядел в карие, как тёмная древесная кора, глаза женщины. — Аня? Аня Макаренкова?       Женщина вгляделась в его лицо, и тонкая корка отстранённой, бесчувственной наледи на её лице треснула. — Саша? Елисеев?       Он нашёл в себе силы кивнуть.       Мучительно долго они соприкасались взглядом. Где-то глубоко внутри будто бы раскрылась старая рана. Мысли распадались на атомы. Аня вдруг улыбнулась. Эта улыбка могла разрезать стекло, и от неё ему стало холодно и жутко. — С новым годом, Саша, — сказала она.       На улице загрохотала канонада салюта.