Часть 5

      Мысль о тайне Ангелины и Максима оказалась на удивление живучей. Она засела в сознании Анастасии упрямой занозой, отвлекая от куда более тревожных вопросов. Почему его признание задело ее сильнее, чем должно было? И почему теперь, глядя на удаляющуюся спину Шепса, она чувствовала не облегчение, а странную пустоту? «К черту, нормального разговора, все равно не вышло».       Эти слова отзывались в ней неприятным эхом. А что, собственно, было «нормальным» в их общении? Вечные словесные дуэли, колкости, этот его пронизывающий взгляд, в котором читалось столько всего сразу — вызов, интерес, а сегодня… сегодня что-то неуловимо иное.       Она все еще стояла с остывшим латте в руке, когда телефон завибрировал в кармане. Сообщение от ассистента: «Настя, все в порядке? Напоминаю о встрече с продюсером через час».       Реальность грубо напомнила о себе. Работа. Съемки. Тот самый «вечный спектакль», о котором говорил Шепс. Светлицкая резко отпила глоток кофе, словно пытаясь смыть странное послевкусие от этой встречи. «Мне не все равно». Легко сказать, когда ты уже собираешься сбежать.       Собравшись с мыслями, она медленно пошла в сторону выхода из парка, но его последние слова продолжали звучать в голове: «…если вдруг захочешь — приходи. Мы с Олегом будем рады».       Прийти. В его мастерскую. Туда, где он творит свою «магию» вне камер и сценариев. Идея сама по себе была абсурдной. Что она там забыла? Зачем? «Чтобы спросить про Ангелину и Максима», — немедленно подсказал внутренний голос, настолько лживый, что Анастасия чуть не фыркнула вслух.       Правда была в другом. Правда была в том, что за этой показной бравадой скрывался человек, который увидел в ней не просто «сумасшедшую ведущую». И этот человек, против всей логики, внезапно стал ей интересен. Не как медиум, не как коллега. А как Саша. И эта мысль пугала куда больше, чем любые призраки или падающие люстры.       Анастасия так и не поехала в мастерскую в тот день. Встреча с продюсером и просьба подменить Ларионова на выпуске через три дня затянули ее с головой в омут работы. Но где-то в глубине сознания крутилось приглашение Александра. «Мы с Олегом будем рады».       Прошло три дня. Съемки нового выпуска шли полным ходом. В паузе между прохождениями испытания экстрасенсами Светлицкая зашла в фургон съемочной группы, чтобы поправить макияж. В отражении зеркала она поймала на себе чей-то взгляд. Шепс старший стоял в стороне от осветительных приборов, его лицо было скрыто в тени, но она почувствовала, что это он. И почувствовала что-то еще — тяжелый, плотный холодок, плывущий от него волной. Не физический холод, а нечто иное, пронизывающее душу. Она резко обернулась. Он по-прежнему стоял там, скрестив руки на груди, и смотрел прямо на нее. И в его глазах не было ни капли того смущения или простодушия, что были в парке. Только привычная сталь и… предупреждение? Он медленно, почти незаметно покачал головой, словно говоря: «Нет. Не сейчас».       Тот взгляд в полумраке фургона преследовал Анастасию все оставшееся время съемок. Это было не просто отсутствие тепла — это был ледяной щит, намеренно опущенный между ними. Слова из парка о «притворстве» теперь казались насмешкой. Какой смысл был в том внезапном порыве откровенности, если он мог смениться таким вот бездонным, почти враждебным отчуждением?       Она старалась не смотреть в его сторону, сосредоточившись на работе. Сегодняшнее испытание было сложным, запутанным. Речь шла о пропавшей семейной реликвии — старинном перстне, исчезнувшем из дома пожилой пары одновременно с чередой мелких, но досадных несчастий. Первым работал Дмитрий Матвеев. Чернокнижник, мрачный и сосредоточенный, он сразу заявил о порче и начал выстраивать сложную систему защитных ритуалов, тыкая булавкой в фотографию дома и что-то бормоча на латыни. Его версия была зрелищной, но оторванной от реальности, и герои смотрели на него с недоумением.       Следующим был Юлий Котов. Мистик звука обошел дом, звеня своим колокольчиком, и замер в гостиной. — Здесь… диссонанс, — произнес он, прикрыв глаза. — Не злой умысел, а… утрата гармонии. Перстень не украден. Он… ушел. Слышу звон, похожий на падение, но не на пол… в воду. Ищите рядом с водой… ваш маленький… фонтан? В саду? Один из героев ахнул: во внутреннем дворике действительно был небольшой декоративный фонтан, давно не работавший. Версия Котова была тоньше, человечнее, и на лицах людей появилась искра надежды.       Последним, уже по классике, в дом вошел Александр Шепс. Он был холоден и собран, как хирург перед операцией. Он едва взглянул на Анастасию, проходя мимо, и та почувствовала укол обиды. Весь его вид говорил: «Дело прежде всего». Он не стал проводить сложных ритуалов. Он просто постоял в центре комнаты, положив руку на спинку кресла, в котором обычно сидел хозяин дома. — Вам снится одна и та же картина, — без предисловий обратился он к пожилому мужчине. — Вы тянетесь к полке, где всегда лежал перстень, а там пыль. И чувствуете вину. Не из-за пропажи. А из-за ссоры. Из-за тех слов, что были сказаны год назад, в день, когда вы не смогли его надеть из-за распухших от работы суставов. Мужчина, суровый и сдержанный до этого момента, опустил голову и кивнул. — Он в фонтане, — так же просто заключил Шепс. — Ваша внучка, играя, уронила его туда. Испугалась вашего молчаливого упрека и ничего не сказала. А череда неудач… это не порча. Это энергия вашей взаимной обиды и невысказанности. Перстень был не просто вещью, он был символом связи. С ним ушла и она.       Тишина в комнате стала звенящей. Герои смотрели на Шепса не как на экстрасенса, а как на исповедника, заглянувшего в самую суть их семейной боли. Когда перстень, покрытый илом, действительно нашли в засоренном фонтане, это стало не главным чудом. Главным стало примирение, которое случилось в тот вечер между дедом и внучкой.       Анастасия, наблюдая за этим, поняла разницу. Матвеев искал колдовство, проклятье, порчу, Котов — энергетический сбой, а Шепс — человеческое сердце. И это «человеческое» в нем сегодня было тщательно скрыто под маской профессионала. После объявления результатов (победа, разумеется, досталась Александру) она попыталась к нему подойти. — Александр, можно тебя на минуту? Он обернулся, и его взгляд был все так же пуст и отстранен. — Извини, Светлицкая, спешу. Дела. И он ушел, оставив ее стоять с невысказанным вопросом и комом в горле.

***

      Вечером, вернувшись домой, она не выдержала и позвонила Марьяне. Напряжение, висевшее между Ангелиной и Максимом, не давало ведущей покоя. Шаманка, с ее прямотой, была единственным, с кем можно было поговорить, не опасаясь сплетен. — Марьяна, привет. Скажи, а что происходит между Ангелиной и Максимом? Ты же чувствуешь эти вещи. На том конце провода шаманка хмыкнула. — А, допекло и тебя, птаха? История у них старая, грязная и до смешного земная. Никакой магии, одна человеческая гниль.       И она рассказала.       Несколько лет назад, на заре их карьеры, Ангелина и Максим были не просто коллегами. Они были партнерами и, как многим казалось, парой. Вместе они проводили семинары, снимали ролики, их дуэт был очень популярен. А потом был крупный скандал. Один из их клиентов обвинил их в мошенничестве. И в самый критический момент Максим, испугавшись уголовного дела и потери репутации, публично отрекся от Ангелины, свалив всю вину на нее. Он заявил, что это ее «дикие методы» и «самодеятельность» привели к проблемам, а он был лишь ведомым. Ангелину чудом смогла доказать невиновность, а на Максима повесили срок за клевету. Карьера обоих рухнула, как и дружба, или что там между ними было. — И вот теперь они снова вместе на Битве, — закончила Марьяна. — Он — потому что надеется, что былые чувства дадут ему фору, что она его простила, что он уже «отстрадал» свое. Она — потому что хочет его сломать. Полностью и окончательно. Она не паук, Насть. Она бумеранг, который он когда-то бросил, и который теперь летит ему в затылок. А он, дурак, думает, что это он ее поймал.       Анастасия слушала, и кусок льда в ее груди таял, сменяясь тяжелым пониманием. Вот оно. Приземленная, грязная, реальная история предательства. И Шепс был прав — влезать в это было опасно. Но любопытство уже взяло вверх, и первая правда уже вылезла на свободу.

***

      Следующие съемки прошли без эксцессов. Анастасия вела себя с Александром подчеркнуто профессионально: доброжелательно, но с легкой, почти незаметной дистанцией. Она заметила, как он следил за ней взглядом, когда думал, что она не видит. В его взгляде читалось не то удивление, не то досада. Как будто он ожидал продолжения их разговора, какого-то шага с ее стороны, а она этот шаг не делала. Однажды после съемок они случайно столкнулись в коридоре телецентра. — Светлицкая, — кивнул он, пропуская ее вперед. — Шепс, — вежливо улыбнулась она в ответ и прошла мимо, не задерживаясь. Она чувствовала его взгляд на своей спине, и внутри все сжималось от странного напряжения. Но она не обернулась.       Вместо того чтобы идти в мастерскую, она приняла приглашение Марьяны и Виктории на девичник. Они сидели в уютном ресторанчике, и разговор, конечно, зашел об участниках. — А что у тебя с Шепсом, Светлицкая? — с присущей ей прямотой спросила Марьяна, попивая мохито. — Меж вами искры летят, как из сварочного аппарата. Анастасия покраснела, но сделала вид, что это от жары. — Ничего особенного. Спасибо за спасение ему, конечно, но… мы коллеги. И он слишком сложный. — Все мужики сложные, пока не найдешь к ним подход, — флегматично заметила Виктория. — Но с Шепсом… да, нужно быть осторожной. Он как глубокое озеро: сверху кажется спокойным, а на дне — воронки. — Меня эти воронки не интересуют, — отрезала Анастасия, но поняла, что врет самой себе. Интересуют. Еще как.

***

      Тем временем напряжение между Ангелиной и Максимом достигло пика. На одном из испытаний, где они работали в одной тройке, их словесная перепалка едва не сорвала съемки. — Ты слеп, Левин! — с холодной яростью шипела Ангелина, когда микрофоны были отключены. — Ты не видишь очевидного! — Я вижу только то, что ты хочешь, чтобы я видел! — парировал Максим, и в его голосе звучала неподдельная боль. — Как всегда! Анастасия, наблюдая за этим со стороны, снова почувствовала тот самый тяжелый, гнетущий холодок. Теперь, зная от Марьяны обрывки их истории, она понимала — это не любовь. Это незаживающая рана.

***

      Мысль о том, что она теперь знает правду об Ангелине и Максиме, не приносила Анастасии облегчения. Напротив, эта история висела на ней тяжелым грузом. Каждое их взаимодействие на площадке она теперь воспринимала через призму этого старого предательства. Жесткость Ангелины больше не казалась простой сварливостью — в ней угадывалась годами копившаяся боль. А наигранная попытка Максима сохранять дружелюбие выглядела отчаянной и жалкой. Она ловила себя на том, что наблюдает за ними пристальнее, чем того требовала работа. И в один из таких моментов ее взгляд встретился с взглядом Александра. Он стоял по другую сторону павильона, также наблюдая за парой. В его глазах не было любопытства, лишь глубокая, уставшая печаль, словно он читал в их душах, как в открытой книге, и ему не нравилось прочитанное. Уловив ее взгляд, он не отвёл глаз, не сделал своё обычное каменное лицо. Он просто смотрел, позволяя ей видеть это мимолётное сочувствие и понимание. Затем он медленно, почти незаметно, кивнул — не ей, а скорее в сторону Ангелины и Максима, словно говоря: «Вот видишь? Вот о чём я тебя предупреждал». И развернулся, чтобы уйти. Этот безмолвный обзор стал поворотным моментом. Анастасия наконец-то поняла. Его отстранённость, его «лёд» — это была не игра и не манипуляция. Это была защитная стена, возведённая человеком, который слишком хорошо видел, во что может превратиться человеческая близость под грузом эго, страха и предательства. Он не отталкивал её. Он пытался оградить их обоих от возможного будущего, которое уже разыгрывалось перед ними в виде болезненного спектакля.       Эта мысль принесла неожиданное успокоение. Следующие несколько дней она прожила в состоянии странной внутренней тишины. Она перестала анализировать каждый его взгляд, каждое слово. Она просто работала. И в этой работе они снова нашли тот самый профессиональный ритм, тот слаженный танец ведущей и экстрасенса, который так впечатлил её во время испытания с перстнем.