pillow talk | Постельные разговоры

      Впервые за восемь месяцев с тех пор, как Драко Малфоя с синяками и кровью на виске притащили в дом на Стоуни-драйв, Гермиона находит его в своей постели.              Постель вовсе не её в смысле собственности: подушка, комната и дом ей не принадлежат. Это одно из полудюжины полуразвалившихся зданий, реквизированных Орденом в ходе войны.              «Убежища», как они их называют. Термин, который кажется Гермионе чересчур ироничным.              Зато одеяло её. А если точнее, половина одеяла, края которого обтрепались со временем из-за частого использования и от ножниц. Грейнджер отрезала часть на шестом курсе, когда всё только начало идти наперекосяк и становилось хуже. Это одна из немногих вещей, которые она берёт с собой. Напоминание о доме, о Хогвартсе. Мягкость, от которой она не в силах отказаться — не после того, как мир вокруг ожесточился, и не после того, как самой пришлось ожесточиться в ответ.              Сейчас в это одеяло укутан Малфой, его глаза плотно закрыты от косых лучей полуденного солнца, пробивающихся сквозь простыню, закреплённую на окне. Этим утром Гермиона потратила последние силы, чтобы приколоть её туда. Ей удалось поспать несколько неспокойных часов, и вот она проснулась от этого. От него. Тёплого, сонного, полураздетого, с приоткрытыми губами.              Грейнджер наблюдает за ровным подъёмом и падением его груди, замечает засохшую кровь в волосах, белокурых, с оранжевыми разводами цвета заката. Затем она пихает Малфоя. Сильно.              Возможно, это не самое любезное поведение, но почему она должна любезничать с Малфоем? Малфоем, который редко произносит больше двух слов, кроме выкрикивания приказов на поле боя; который неизменно съедает последнее печенье; который бродит по убежищу, как злобный призрак.              Он с глухим, удовлетворительным стуком падает на пол. Гермиона наслаждается этим звуком ровно три секунды, прежде чем Малфой оказывается на ногах, неизвестно откуда выхватив палочку и наведя её прямо на неё.              — Какого хера, Грейнджер? — выплёвывает он, его щёки пылают.              Гермиона демонстративно зевает.              — Что случилось?              — Ты меня пнула, — цедит он сквозь зубы.              — Правда? Наверное, что-то приснилось. — Она закрывает глаза и прижимается щекой к подушке. — Найди-ка ты себе другого соседа по комнате.              Малфой фыркает.              — Везде занято. Очевидно. Поэтому я здесь очутился.              — Поспи на диване.              — Там Финниган.              — Тогда на полу, — огрызается Грейнджер, на мгновение поддавшись искушению нарушить запрет Ордена на использование в убежищах магии, не связанной со спасением жизни. Она бы трансфигурировала Малфою что-нибудь в раскладушку, лишь бы он отстал. Но это не стоит выговора от Кингсли. И бумажной волокиты.              С подобной проблемой они давно борются. Никогда не хватает ни убежищ, ни кроватей. Везёт, если достаточно еды. Магия легко избавила бы от половины бед, если бы не постоянное наблюдение со стороны противника за повышенной магической активностью. Деньги решили бы вторую половину, но и их всегда в обрез.              — Знаешь, Симус постоянно жалуется на одиночество после расставания с Лавандой. Уверена, он был бы рад, если бы ты составил ему компанию.              Малфой прожигает Гермиону взглядом, его челюсть дёргается. В луче света цвет его глаз напоминает замёрзшее озеро.              — Очень смешно, — протягивает он.              — Рада, что ты так считаешь, — отвечает Грейнджер и отворачивается.              После этого воцаряется тишина. Гермиона зажмуривает глаза, тщетно пытаясь прогнать Малфоя силой мысли.              Спустя десяток или около того секунд в безмолвии он вздыхает. В этом слабом, полном страдания звуке она узнаёт собственное изнеможение, собственную глубоко запрятанную скорбь.              — Грейнджер, пожалуйста, — просит он. Так тихо, что она могла бы притвориться, будто не расслышала.              Когда она снова поворачивается к Малфою лицом, что-то в его опущенных плечах и уголках губ смягчает её на долю секунды. Сколько раз Гермиона забредала в постель к Рону? К Джинни, Невиллу или Дину? Да и к Гарри — в те редкие случаи, когда ей позволяли оказаться на Гриммо. В те бесконечные, залитые солнцем утра, которые будто наступают только после самых кровавых сражений. В те минуты, когда она нуждалась в теплоте другого тела поблизости, чтобы прогнать холод, который, как иногда казалось, въелся в каждую клеточку. В те моменты, когда мысль об одиночестве страшнее поражения, страшнее смерти, страшнее буквально всего остального.              Ей и в голову не приходило, что у Малфоя тоже могут быть такие моменты. Что ему может понадобиться поддержка кого-то — кого угодно. Даже её.              — Ладно, — выдыхает она, избегая его взгляда. — Только оставайся на своей половине.              Она перекатывается на спину и пялится в потолок, пока под тяжестью тела Малфоя прогибается рядом матрас. Кровать слишком мала для двоих, но ему всё же удаётся держать между ними приличную дистанцию.              Тепло его кожи струится по её плечу, руке, по всей левой стороне тела. Удивительно, насколько он тёплый. Это тревожит.              Она всегда думала, что Малфой холодный.        ***             Когда Гермиона просыпается, чтобы отправиться дежурить, Малфоя уже нет, и она решает, что на этом всё закончится. Что он получил от неё то временное утешение, которое искал, и такого больше не повторится.              И так оно и происходит. Пока не повторяется.              Пока три недели спустя не наступает утро, дверь в комнату Гермионы скрипуче распахивается и бесшумно заходит Малфой.              На этот раз он чист и полностью одет. Под его глазами тёмные круги, и когда он падает лицом вниз рядом с Гермионой, она улавливает запах сигарет, смешанный с мятной жвачкой.              — Ты же знаешь, что это тебя убьёт, да? — спрашивает она, по-прежнему не разлепляя глаза в надежде, что сможет обмануть тело и заснуть.              — Вчера я увернулся от трёх смертельных проклятий. Если в конце концов меня прикончат магловские сигареты, я сочту это благословением.              — Даже если от них сгниют зубы, почернеют лёгкие и к тридцати ты не сможешь пробежать и милю? — возражает Гермиона.              Он немного смещается, чтобы посмотреть на неё, выгнув светлую бровь.              — Ты только что всё выдумала.              — Малфой, мои родители — стоматологи. Если кто и знает об опасностях табачного воздействия, так это я. Ты разве не слышал, как я читаю Колину нотации, когда он тайком приносит сигареты?              — Вообще-то, я обычно стараюсь тебя не слушать.              Гермиона закатывает глаза.              — Дело твоё.              Она снова устраивается на подушке и изо всех сил пытается игнорировать тяжесть присутствия Малфоя. Он неподвижен, как камень: голова прижата к рукам, одна нога свисает с кровати.              Его дыхание медленное и ровное, как будто он вот-вот погрузится в сон или, может, уже спит, и её приводит в ярость, что он так легко засыпает, пока она лежит, не в силах сомкнуть глаз.              — Что ты вообще здесь делаешь, Малфой?              Он лишь ворчит в ответ, а Гермиона пинает его по голени.              — Чёртов Мерлин, — бурчит он, поднимая голову и сверля её взглядом. — Ты всегда такая агрессивная в постели?              Она ухмыляется.              — А тебе бы хотелось узнать?              Он разражается смехом — коротким взрывом звука, выдающим удивление. Гермионе кажется, что она замечает лёгкий румянец на его скулах, но в комнате слишком темно, чтобы быть в этом уверенной.              — А если серьёзно? — настаивает она. — Следует ли мне ожидать, что подобное будет происходить регулярно?              Малфой вздыхает.              — Нет, Грейнджер.              — Тогда почему ты здесь?              Он поворачивается к ней, светлые пряди падают на лоб, а в глазах читается свирепое выражение.              — Я безумно в тебя влюблён. — Он немного пододвигается, поднимая бледную руку, словно собирается прикоснуться к её лицу. — С ума схожу от этого. Мне даже больно, если честно. Я в полном отчаянии.              — Понятно, — невозмутимо отвечает Гермиона.              Малфой отдёргивает ладонь, кладёт её на грудь, словно испытывая боль.              — Давай, разбей мне сердце.              Снова воцаряется тишина. Если Гермиона навострит уши, то услышит, как кто-то шастает туда-сюда по коридорам. Скорее всего, Невилл. Судя по всему, он вообще больше не спит. Просто бродит по убежищу, пока кто‑нибудь не сумеет заставить его выпить зелье сна без сновидений.              — Значит, ты здесь безо всякой причины? — спрашивает она спустя какое‑то время.              Малфой очень громко вздыхает, медленно выпуская воздух через нос.              — Я здесь по той причине, — процеживает он сквозь стиснутые зубы, — что не спал последние двадцать семь… — он смотрит на наручные часы, щурясь в темноте, — с половиной часов. По той причине, что я настолько устал, что едва концентрируюсь, и, если выбирать между кроватью и полом, я выбираю чёртову кровать. Даже если в ней со мной лежишь ты.              Гермиона хмыкает. Вполне возможно, он говорит правду. Всё действительно может быть так просто, как в несбалансированном уравнении: слишком большие физические нагрузки в течение слишком длительного периода времени, разделённые на недостаточное количество кроватей.              Но Грейнджер никогда не умела смотреть на вещи и видеть только одно им объяснение. Это одно из оснований, почему она лишь сносна в дуэлях. Почему при отборе на миссии бойцов, которые действительно могут что‑то решить, почти никогда не останавливаются на ней.              Гермиона смотрит на событие и не может не видеть галактику бесконечных альтернатив. Бесконечных реальностей. Увернешься на поле боя влево — избежишь пореза сонной артерии. Уклонишься вправо — и заклятие, направленное в твою сторону, поразит кого‑то другого.              Она не понимает, как кто‑то может знать, что делать, столкнувшись с этими мириадами вариантов. Как вообще что‑то может объясняться лишь простым потому что.              Гермиона вздрагивает, обдумывая, что предпринять. В доме постоянно выключается отопление, и никто особо не проявляет желания его починить.              Она могла бы продолжить давить на Малфоя, засыпать его вопросами, пока он не переместится на пол. Или могла бы оставить всё как есть — принять его тепло как утешительный приз, а не как ответ.              — Спи, Грейнджер, — тихо говорит Малфой, его голос приглушён тем, что голова покоится на руках.              Она сдаётся. Забирает своё одеяло, которое он незаметно притянул к себе, но всё равно уступает. Поворачивается на бок, закрывает глаза и изо всех сил старается не думать, что каждый её выбор почему‑то всегда получается неправильным.        ***             Зима всё тянется.              Отопление по-прежнему не работает.              Малфой не возвращается в течение нескольких недель.        ***             Дверь не столько скрипит, сколько вылетает — ручка так сильно ударяется о стену, что оставляет след на штукатурке.              Гермиона просыпается, судорожно глотая воздух, и, даже не открыв полностью глаза, тянется к палочке. Когда она приходит в себя, Малфой раздевается у кровати: рубашка, ботинки, брюки и носки исчезают с его тела с поражающей быстротой.              Он не произносит ни слова и залезает под покрывало. Даже не смотрит на Грейнджер, а просто натягивает одеяло на себя, оставляя её полуприкрытой.              — Малфой, — говорит Гермиона спустя какое‑то время.              В темноте его глаза блестят, как монеты. Серебристые и неземные, будто он внезапно лишился того слабого контроля, который имел над своей человечностью.              — Грейнджер, пожалуйста, — резко отвечает он. — Просто дай мне поспать.              — Но…              — Грейнджер. — С острого языка её имя слетает как ругательство. Как удар плети, который она не почувствовала бы так сильно, если бы за последние несколько недель удалось поспать больше, чем пару часов.              Гермиона делает несколько ровных, размеренных вдохов. Потом показывает куда-то подбородком, смотря на Малфоя свысока, и заявляет:              — Ты запачкал кровью всё моё одеяло.              Он кривит губы и вытягивает шею, разглядывая длинную рану вдоль спины.              — Чёрт возьми, — рявкает он, — думал, что всё залечил.              — Что значит, ты думал, что всё залечил? — резко спрашивает Гермиона. — Ты не ходил в лазарет?              Малфой не обращает на неё внимания, зажав в зубах палочку. Он не может дотянуться до раны руками, но это не мешает ему пытаться. Он нащупывает её и проводит бледными, испачканными кровью пальцами, всё время бормоча под нос ругательства.              Вся эта суета лишь ещё больше открывает порез — свежая струя крови стекает по спине и попадает на драгоценный лоскут одеяла Гермионы.              Она вздыхает, глядя на это. Одеяло давно стало слишком ветхим для магловской стирки, а при запрете на использование магии в убежище теперь нет никакой возможности его почистить. Сердце сжимается. После более десяти лет комфорта и утешения единственной судьбой, уготованной одеялу, оказалось быть разорванным в клочья и залитым кровью Драко Малфоя.              — Твою мать, — бросает он, едва касаясь пальцем края раны.              — Перестань её трогать, — говорит Грейнджер, убирая его руки. Он ворчит, а она цокает. — Если только не хочешь истечь кровью.              С огромным усилием он прикрывает веки и делает принудительно ровный вдох.              — Вот так-то, — замечает Гермиона и встаёт с кровати. — Береги глаза.              Комната заливается ярким жёлтым светом, заставляя обоих щуриться. Когда Грейнджер привыкает к освещению, она ахает.              Простыни насквозь промокшие, а кожа Малфоя бледнее обычного, наверное, тона на два. Порез тоже больше, чем она поначалу думала: он ровный и чистый, но глубокий.              — Идиот, — шипит она. — Жди здесь.              Она сбегает по лестнице в носках и направляется прямо к одной из аптечек первой помощи, хранящихся на кухне. Вернувшись, она видит, что Малфой совсем изменился в лице: он скорее посерел и позеленел, нежели побледнел.              — Ложись на живот, — командует Гермиона. — И, ради Мерлина, перестань шевелить плечами.              На этот раз он делает ровно то, что велено. От боли стискивает зубы и пялится на Грейнджер так яростно, что можно подумать, будто она его пытает, а не спасает. Она игнорирует этот пристальный взгляд и рыщет в сумке в поисках марли и крововосполняющих таблеток.              Найдя таблетки, она высыпает две из пузырька и запихивает их Малфою в рот; он возмущается, и Гермиона чувствует на ладони вибрацию.              Разобравшись с первой задачей, она прикладывает слой марли к ране и давит. Драко шипит, сжимая челюсти настолько сильно, что она боится, как бы его зубы не раскрошились.              — Прости, — бормочет она, меняя быстро пропитавшуюся марлю на новую.              Уходит ещё несколько кусочков, прежде чем кровотечение наконец замедляется. Гермиона ослабляет хватку и осматривает рану, наблюдая, не будет ли она опять кровоточить.              — Что скажешь? — грубо спрашивает Малфой. Его лицо блестит от пота, длинные пальцы крепко сжимают подушку. При включённом свете Гермиона замечает полдюжины других порезов и царапин, которые он, вероятно, залечил самостоятельно, прежде чем трансгрессировать в убежище.              — Жить будешь, — отвечает она. — Но дальше будет не очень приятно.              Она берёт набор для наложения швов из медицинских запасов. Их всех обучили такому на случай подобных ситуаций, но руки всё равно дрожат, когда она вдевает нитку в иглу.              В этот момент Гермионе так не хватает магии, что она готова расплакаться. В большинстве случаев она не позволяет себе думать об этом. О том, как война свела на нет всю прелесть волшебства. О том, что теперь она может использовать его лишь для причинения боли.              — Готов?              Судя по всему, таблетки для восполнения крови подействовали быстро. Малфой по‑прежнему бледен, но его кожа теперь, по крайней мере, тёплая на ощупь. Когда Гермиона подносит иглу к краю раны, он напрягается, дёргает лопатками и шипит:              — Просто сделай это, Грейнджер. Не тяни.              Она относится к происходящему как к обычному шитью. Как к рутинной задаче, которую просто нужно выполнить, подобной кипячению воды для чая, или затруднённому глотанию тоста с маслом, или стоянию под душем, пока кровь, грязь и песок не смываются с кожи.              Самое сложное сейчас — Малфой. То, как от её прикосновений напрягаются мышцы его спины. Шипение и всхлипы, издаваемые им сквозь стиснутые зубы. То, как он на неё смотрит. Не сердито, а оторопело. Отстранённо. Так, как в последнее время часто выглядит Невилл, так, как часто чувствует себя и Гермиона, которой приходится вытаскивать себя из подобного состояния.              — Почему ты не пошёл в лазарет? — интересуется она, надеясь отвлечь его и вернуть к реальности.              — Я же говорил, что вроде всё залечил.              — Но зачем утруждаться? Целители бы привели тебя в порядок за считаные минуты.              — Другие были в более тяжёлом состоянии. Посчитал всё пустой тратой ресурсов.              — Но…              — Грейнджер, — перебивает он, и слово застревает в болезненном вдохе. Малфой медленно дышит через нос, пока Гермиона раз за разом вводит иглу в его кожу. — Я просто хотел вернуться сюда. Просто хотел… просто хотел поспать.              Гермиона накладывает последний шов так, как учили, и обрезает лишнюю нить медицинскими ножницами.              — Я бы проверила всё завтра, но как минимум эту ночь ты переживёшь. Может, дать тебе что‑нибудь от боли?              Малфой протяжно выдыхает и плавно садится. Он весь в крови. Гермиона, кстати, тоже. Оттого, что бельё всё красное, сцена напоминает кадр из фильма ужасов.              — Нет, я в порядке.              Он выглядит как угодно, только не в порядке: бледный, словно лунный свет, а лицо искажено от боли, но у Гермионы нет сил спорить. Адреналин улетучивается из организма, ей трудно стоять, не говоря уже об убеждении другого человека побеспокоиться о собственной смертности.              — Ладно, тогда я спать, — заявляет она, ловким движением сдёргивая простыни с кровати.              Малфой смотрит на неё так, словно хочет сказать что‑то ещё. Вместо этого он щёлкает выключателем, вновь погружая их в темноту. Спустя мгновение рядом с Грейнджер прогибается голый матрас. Она и Малфой погружаются в сон через пару минут.              Позже в душе Гермиона обнаруживает кровавый след от ладони на рёбрах, большой палец отчётливо вдавлен в центр её груди, как будто в какой‑то момент ночи Малфой протянул к ней руку.              Как будто прижимал её к себе так долго, что сейчас она различает линии и бороздки его отпечатков пальцев. Так долго, что она готова поклясться: она до сих пор чувствует тепло его тела на своей коже.        ***             — Что скажешь о Малфое?              Рон морщит нос и подносит горсть попкорна ко рту.              — А что такое?              — Да так. — Гермиона пожимает плечами. — Вы ведь часто вместе ходите на одни и те же задания. Мне просто интересно.              — Неужели, — отвечает Рон, в притворном удивлении приподнимая бровь.              Они сидят, развалившись на разных концах потёртого дивана. Ноги разведены, миска с попкорном неустойчиво балансирует между коленями. Гермиона пихает Рона ступнёй в носке в живот, и он преувеличенно ойкает.              — Просто это немного странно, нет? То, как он держится в стороне.              Рон бросает на неё взгляд.              — А ты ожидала, что он присоединится к нашим еженедельным карточным играм?              — Нет, — возражает она, прожёвывая кусочек попкорна. — Возможно. Я имею в виду, он же переметнулся к нам, да? Присягнул на верность и всё такое. Почему бы тогда не присоединиться? Зачем упорствовать и оставаться в этой мучительной, самонавязанной изоляции?              — Потому что он придурок, — всего лишь отвечает Рон. Гермиона открывает рот, чтобы парировать, но он продолжает: — Послушай, он неплохо проявляет себя в бою. И только Мерлин знает, что бы с нами было без его разведданных, но это не значит, что он будет держаться с нами за руки и петь у костра.              Представив эту картину, Гермиона фыркает.              — Пожалуй, не будет.              — Точно не будет, — настаивает Рон. — Так какова истинная причина твоего вопроса?              Гермиона избегает его взгляда, вместо этого играя с прожжённым пятном на подлокотнике дивана.              — Вот в чём настоящая причина, — отвечает она, притворяясь равнодушной. — Ты же меня знаешь. Мне нравится во всём разбираться, и даже после более года, проведённого с Малфоем поблизости, я чувствую, что до сих пор его не раскусила.              Рон не кажется убеждённым и слишком пристально смотрит на неё своими голубыми глазами. Гермиона пытается подавить румянец, грозящий залить лицо, затем хватает миску с попкорном и убегает на кухню.              — Эй! — окликает он её вслед, смеясь.        ***             — Спи уже, Грейнджер.              Гермиона вздрагивает. Малфой зашёл в комнату около часа назад, не проронив ни слова, весь пропахший дымом. Не дымом от тайно пронесённых сигарет, а дымом от боя. Резким и едким.              — Я же ничего не говорила, — бормочет она.              — Нет, но я слышу, как ты думаешь. Напоминает комара, жужжащего у уха.              Гермиона фыркает.              — Слуховые галлюцинации — признак серьёзного психического расстройства, Малфой. Тебе бы провериться.              Разумеется, она думала. Часами размышляла. Сон ускользал, как мимолётная тень и как движущееся солнце. Если Малфоя это раздражает, он может пойти куда-нибудь ещё.              Но он не уходит. Остаётся лежать на боку к ней лицом, подперев голову рукой.              — Тогда выкладывай.              Гермиона удивлённо смотрит.              — Что выкладывать?              — Всё, что крутится у тебя в голове, — отвечает он, тыкая её тонким бледным пальцем в лоб.              — Ты правда хочешь знать?              — Я, по правде, хочу спать, и это будто бы кратчайший путь к данной цели, — ухмыляется он.              — Ладно. — Гермиона вздыхает и поудобнее устраивается на подушке. — Я думаю о доме.              — Ага…              — Я так делаю, когда не могу уснуть. Закрываю глаза и строю дом. Доска за доской, кирпичик за кирпичиком, комната за комнатой. Обычно я засыпаю где‑то на третьем этаже, но сегодня это не работает так, как обычно.              — Как он выглядит?              Она пожимает плечами.              — Просто дом. Крыльцо, кухня, гостиная, спальня.              Малфой хмурится.              — И всё?              — А что ещё?              — Не знаю. Я бы представил обшивку стен. Окна, выходящие на море. — Он на мгновение замолкает, затем добавляет: — Сад.              — Может, и павлинов туда добавить?              — Боже упаси, они — сущая напасть.              — Хм, — отзывается она, размышляя. — Сад на самом деле звучит здорово.              — У нас был такой в поместье, — тихо произносит он. Взгляд затуманен, словно он уже не здесь. — Порой он казался мне другим миром. Достаточно большим, чтобы в детстве в нём затеряться.              Малфой обычно не открывается в беседе и уж тем более не говорит о семье, о доме. Должно быть, ему тяжело делать то, что он делает сейчас для Ордена, зная, против кого это направлено.              Гермиона не вполне понимает, как поступить. Что сказать. В конце концов она просто шепчет:              — Быть может, ты когда‑нибудь снова его увидишь.              — Не увижу, — тут же отвечает он.              — Откуда ты знаешь?              Он крепко-накрепко закрывает глаза и говорит:              — Потому что я только что сжёг его дотла.        ***             У Гермионы нет представления о времени, кроме как о смене времён года, медленного перехода от бесконечной, ледяной серости к чему‑то хоть немного более живому. Это одна из вещей, которые она ненавидит в войне больше всего: как та разрушает что-то, что она считала незыблемым.              Время, рассудок, сочувствие и здравый смысл. Всё это теперь кажется отравленным. Изменённым.              Больше всего её пугает отсутствие чувств. Как злобные проклятия легко срываются с языка. Иногда одно за другим, пока она не ощущает, что от души не осталось ничего, что можно было бы разорвать на куски.              Она пялится в потолок, когда в комнату тихо входит Малфой. Прошло уже несколько недель с тех пор, как он чуть не истёк кровью в её постели, и она почти уверена, что он её избегает. Это тревожит подобно зубной боли: раздражение часто уходит на задний план, пока что‑то — сжатые челюсти, холодный ветер, слишком много мёда в чае — не распалит нервы, как огонь, не поразит вспышкой внезапной боли, требующей быть прочувствованной.              Сейчас Грейнджер почти ничего не чувствует. Именно об этом она лежала и думала, прежде чем заявился Малфой. О том, что ей, пожалуй, следовало бы испытывать больше, нежели сейчас. О том, что она должна ощущать хоть что‑нибудь.              Малфой дотрагивается до её руки своей, когда забирается под одеяло, его кожа ещё влажная от душа. Прикосновение едва ощутимое — вот оно есть и уже его нет, но эффект от него похож на ожог.              Малфой укладывается на спину, челюсть резкой линией выделяется в темноте.              — Давай побыстрее покончим с этим, — грубо произносит он.              Гермиона моргает.              — С чем покончим?              — С твоими вопросами, — отвечает он, будто это очевидно. — Ночь выдалась длинная, и мне совсем не хочется, чтобы меня пинали, тормошили или тыкали, так что давай сегодня обойдёмся без этого. — Она молчит, и он переворачивается на бок. — Ну так что?              — Я не хочу сегодня разговаривать, — наконец отзывается Грейнджер.              Она продолжает перебирать в уме события битвы, с которой они только что вернулись. Казалось, она никогда не закончится, словно они застряли во временной петле ради какой‑то толком не понятной Гермионе цели.              Хотя, если быть честной, в последнее время все битвы виделись такими. Лотереей. Очередным несбалансированным уравнением. Истощающиеся силы Ордена против убывающих сил противника, умноженные на то, как далеко каждая сторона готова зайти. Тот факт, что почти ничего из этого не имеет значения без Гарри или крестражей, тщательно скрывается. Гермиону гложет, что почти никто не знает правды о том, чем они занимаются. Топчутся на месте. Выигрывают время.              Всё это ужасает и пугает, а Грейнджер не чувствует ничего. Ничего, кроме огромной зияющей пустоты, в которую она может упасть в любой момент.              Малфой долго смотрит на неё, сдвинув брови. На её горле жуткий синяк — от проклятия, которое будто обвило и сжало шею, как лассо, прежде чем она сообразила, как его скинуть. Взгляд Малфоя задерживается именно там. Даже с закрытыми глазами она ощущает, как он обжигает.              — Чего ты хочешь, Грейнджер?              Когда Гермиона распахивает глаза, Малфой гораздо ближе, чем она ожидала. Ближе, чем когда-либо находился с ней в этой постели, будучи в сознании. Настолько близко, что ей всего лишь требуется сделать один длинный выдох — и его губы уже оказываются рядом, чтобы к ним прижаться.              Они тёплые, влажные и податливые, легко приоткрываются, чтобы принять её язык и покусывания. Она целует его с такой страстью, на какую, как она думала, уже не способна: это — искра, дающая начало пламени, и это — всё, всё, в чём она отчаянно нуждалась.              В движениях Гермионы нет ни грации, ни достоинства — она переворачивает Малфоя на спину и устраивается на его бёдрах. Она просто делает это, а бесконечные мысли сладко укрощаются желанием, пульсирующим по телу.              Драко скользит ладонями по её ногам, по бокам, всё выше и выше, пока не путается в волосах. Она прикусывает его губу, и он ахает, широко распахивая глаза, блестящие серебром, как тогда, той ночью много недель назад.              — Мне всегда было интересно, — начинает он, проводя рукой по её локонам и касаясь губами подбородка, — каково это — сжимать твои волосы в кулаке.              Гермиона целует его ещё и ещё, пока не перестаёт дышать. Пока не становится почти что больно.              Но она чувствует: давление рук, скольжение губ — нежное, безумно нежное — вдоль синяков на шее, твёрдую длину между бёдер. Здесь, в постели с Малфоем, она так далека от той зияющей пустоты, как никогда за последние годы, словно она снова в моменте, когда ещё не знала, что однажды такая дыра появится в её душе.              Малфой стягивает с неё рубашку тёплыми, крепкими руками. Покусывает грудь, успокаивая поцелуями, и, хотя это приятно, этого недостаточно.              — Малфой, пожалуйста, — умоляет Гермиона, её ноги подрагивают, пока она по-прежнему сидит у него на поясе. Она сама толком не понимает, чего просит, пока он не вдавливает в её промежность таз.              Вздох тонет в страстном поцелуе, который он прерывает лишь на мгновение, чтобы прошептать:              — Бери всё, что хочешь, Грейнджер. Бери что угодно.              Такой выбор должен парализовать. Такой — с бесконечным количеством разветвляющихся путей вперёд, из которых не понятно, какой правильный. Но он не парализует. В крови кипит уверенность, что то, чего Гермиона хочет, находится прямо под ней, прямо у её губ — и остаётся это только взять.              Рука Малфоя слегка дрожит, когда она берёт её и направляет вниз между ног. Он в два счёта проникает под бельё и скользит по разгорячённой плоти.              Грейнджер задыхается, выгибая спину, когда большим пальцем он начинает выводить круги на клиторе. Касания аккуратные, терзающие, их одновременно много и недостаточно. Драко удерживает её взгляд, меняя угол и давление, едва дыша, впитывая каждый рывок её бёдер, каждый стон.              Его щёки красные от желания, губы припухшие и побагровевшие. Он немного приподнимает таз: движения сдержанные, еле заметные, и Гермиона не уверена, осознаёт ли он, что делает это. Ей сносит крышу от его приоткрытого рта, восхищённого лица. И когда он медленно проникает в неё пальцами, она закрывает глаза и запрокидывает голову, едва сдерживая стон.              — Смотри на меня, Грейнджер, — произносит Малфой хриплым голосом. — Это единственное, о чём я прошу.              Она даёт ему это, открывая глаза, смотрит ему прямо в лицо, и он даёт ей всё.        ***             Гермиона уверена: Драко не будет, когда она проснётся, поэтому не совсем понимает, как поступить, когда открывает глаза и видит, что он всё ещё обнимает её. Его грудь, прижатая к её спине, тёплая и твёрдая, дыхание такое ровное и медленное, что ей кажется, будто он по-прежнему спит. Только когда он сжимает её рёбра, вдавливая большой палец в грудную клетку, она понимает, что он уже бодрствует.              Ей нужно встать. Принять душ. Переставлять одну ступню перед другой, одну перед другой, одну перед другой, пока это не закончится. Вместо этого она тянется и целует его.              Поцелуй не медленный и томный, а быстрый и страстный, словно Малфой давно проснулся и только ждал этого момента, ждал её. Гермиона переворачивается, и он путается в её волосах, слегка потягивая за них — не сильно, не больно, но достаточно, чтобы ощутить, и Грейнджер стонет ему в рот.              На этот раз на спине лежит она, заключённая в ловушку его телом, а он прижимает предплечье к её животу и скользит ладонью вниз. Бельё исчезает быстрее, чем представляется возможным без магии, и её бёдра оказываются широко раздвинуты, а рука Малфоя плотно давит на промежность.              Он загибает пальцы внутри, скользит ими и растягивает. Сначала одним, потом двумя, следом тремя, и это настолько близко к тому, чтобы считаться достаточным, что Гермиона едва ли не плачет и вскидывает таз в жадном стремлении к недостающему ощущению.              — Ш-ш-ш, — успокаивает её Малфой. — Я с тобой.              Его движения медленные, во взгляде читается твёрдая решимость, он осторожно доводит её до предела, растягивая удовольствие, а затем отступая в момент, когда она почти достигает кульминации. Мышцы напрягаются и сжимаются до боли, пока она узнаёт, как близко может подойти к краю, не сорвавшись вниз.              Когда она оказывается вся в поту и со слезами на глазах, в отчаянии, какого не испытывала раньше, Малфой обхватывает её колени и входит членом, дюйм за мучительным дюймом.              — Блядь, — шепчет он, перемещая взгляд от точки соприкосновения их тел к лицу Грейнджер, вслушиваясь в её вздохи, когда погружается на полную длину. Затем он задаёт такой медленный и сладкий темп, что Гермиона едва может дышать. Она почти забывает, как это делать, поскольку занята тем, что напрягает все мышцы в погоне за наслаждением, к которому её аккуратно и неотвратимо подводит Малфой; он облизывает её челюсть и обвивает рукой шею.              — Дыши, Гермиона, — приказывает он ей. — Дыши, и я доведу тебя до пика.              Лёгкие наполняются воздухом, словно она только ждала, что он напомнит ей, что делать, и остаётся всего пара ударов сердца, пара точных толчков до потери себя.              Малфой заглушает её стоны поцелуями, неумолимо двигаясь, вызывая прилив удовольствия, которое ощущается как нечто фундаментальное. Как открывшееся знание. Как магия, которой ей не хватает, магия, которую она так давно не использовала в убежище. Как будто эта магия жива и расцветает в её теле. В её крови.        ***             Когда они наконец выбираются из постели в поисках еды, они чуть не сталкиваются с Роном. Он выходит из ванной с растрёпанными рыжими волосами, влажными от душа. Увидев их, он резко останавливается, на губах появляется ухмылка, а в голубых глазах мелькает озорной огонёк.              Малфой рядом с Гермионой напрягается, коротко кивает и сухо произносит:              — Уизли.              — Малфой, — отвечает Рон, теперь уже широко улыбаясь, пока румянец расползается по шее Драко.              — Пойду вниз, — говорит он Гермионе, быстро сжав её кисть, и исчезает за углом.              Теперь в коридоре стоят лишь она и Рон, а в остальной части дома царит странная тишина.              — Что ж, — весело начинает Рон, — похоже, ты его наконец разгадала.              Гермиона прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не улыбнуться.              — Заткнись.        ***             С этого момента она и Драко начинают медленно сближаться. Гермиона настраивает сердце на ровный ритм, хотя всё вокруг кружится в безумном вихре. Малфой приходит к ней снова и снова — утром, ночью, посреди битвы, когда всё кажется безнадёжным и мрачным. В те моменты, когда Гермиона теряет себя, когда ею овладевает пустота и так и хочется сдаться, позволить себе утонуть.              В такие минуты Драко рядом, чтобы поцеловать её. Полежать с ней. Узнать мысли, клубящиеся в её спутанном сознании.              Он всегда рядом, чтобы снова поднять её на ноги.