Не плачь

      Большой раскидистый дуб с золотисто-янтарными листьями. Ему много лет, он пережил много поколений людей, оставлявших на нём свои следы. Кора испещрена старыми и новыми шрамами: признания в любви, запечатлённые имена, вырезанные сердечки с инициалами. Он видел много историй. Не смотря на них, каждую осень его листва становится цвета благородной бронзы. Всё начинается возле него, всё обрывается. Во снах Себастьяна он всегда остаётся безмолвным наблюдателем. Символом вечности. Фактом того, что даже когда самого детектива будут жрать черви, он всё так же будет стоять, раскинув могучие ветви, в окружении чахлых деревьев Центрального парка. Облезлый и голый, укрытый снегом, кудрявый от молодой зелени, изумрудно зрелый, с нарождающимися желудями, благородно янтарный. Его цикл никогда не прервётся. В отличие от людишек, топчущих его корни.       Сон был тревожным. Слишком много внезапных откровений за вечер. Ему едва удалось сомкнуть глаза лишь после пары стаканов дешёвого бренди. Аделаида, Аврора… Он думал, что всё кончено. Что его предали забвению, и даже в случае реальных проблем обратились бы к нему в последнюю очередь. Их дочь жива. Если удастся её найти, смогут ли они вернуть то, что было? Жить, как полноценная семья, как и прежде… Это казалось слишком несбыточным. Слишком много было сделано и сказано такого, после чего не оставалось возвратной точки.       — Папа!       Он оборачивается, и тут же его сердце наполняется болью. Красивое белое платье с узором из фиолетовых цветов изодрано и изваляно в грязи, каштановые волосы, которые он расчёсывал ей каждое утро, спутались и прилипли к голове. Только глаза сияют хрустально-голубым, невинным светом.       — Аврора, я… Если бы я знал, что ты выжила, я бы ни за что не оставил тебя. Прости меня. Я обязательно всё исправлю. Обещаю.       — Ты оставил надежду, папа. Ты не довёл дело до конца. Может быть... я больше не смогу вернуться?       Он чувствует, как его разрывает от этих слов. И знает, что ему нечем оправдываться. Было бы лучше, если бы он сейчас напивался в очередном кабаке или погряз в работе, не задумываясь ни о чём, кроме расследования очередного дела. Находиться здесь и сейчас просто невыносимо.       Она подходит к вековому дереву, проводит маленькой ладошкой по шершавой коре.       — Помнишь, ты пообещал? Пообещал маме, что всё изменится. Вы дали друг другу клятвы в тот день, когда солнце сверкало, листья были покрыты золотом, а воздух казался хрустальным и хрупким. Ты врун, папа. Ты всех обманул.       — Я...       Слова застревают в горле. Он не может ничего ответить. Слишком тяжело. Слишком больно. Колючий ком закупорил даже возможность дышать. Есть ли хоть какая-то надежда, что это можно исправить? Взмолись он о прощении, обойди он все молельни и храмы, раздай милостыню каждому нищему, услышало бы его хоть одно заблудшее божество? Себастьян опускается на колени, зная, что этим всё равно не искупит вину.       — Я молю тебя, я прошу тебя, я так виновен перед тобой. Просто услышь меня, моя маленькая, если ты действительно жива.       Слова — сиплый шёпот. Камень на шею. Неподъёмная ноша. Он недостоин проронить и звука перед этим опороченным образом. Перед этой крошечной фигуркой в изодранном платьице. Его слёзы никчёмны. Он сам никчёмен. И всё же он продолжает.       — Ты и твоя мама — единственное, что имело для меня значение. Вы стали для меня единственными святынями, ради которых я продолжал жить, и то, что я потерял вас обеих — моя вина. Мне нет прощения. Позвольте хотя бы... Хотя бы попытаться всё это исправить. Вы можете меня бросить, забыть обо мне и никогда больше не вспоминать, но я буду знать, что вы живы и счастливы, и этого мне будет достаточно. Я смогу... я смогу наконец спокойно всё это закончить. И вы больше обо мне не услышите. Я всего лишь молю о шансе. Пожалуйста, если ты меня слышишь...       Он утыкается лбом в землю, не в силах снести эту тяжесть. Его придавливает всё сильней, ломает кости, погружает в холодное нутро мира, где копошатся черви и скрипят, прорастая, могучие корни. Здесь ему самое место. Глубже. Ещё глубже. До самых низов самого днища Ада. Пусть сделают с его душой что угодно, она заслуживает любых наказаний.       Маленькая ладошка ложится ему на плечо.       — Я всё ещё люблю тебя, папа.       Лицо дочери искажается, сперва светлое и улыбчивое, потом бледное и запуганное, покрывается синими трупными пятнами, иссушается, рассекается. Только глаза сияют хрустальным холодом, пронзительные, как и его собственные.       "У неё твои глаза," — ласковый голос Аделаиды в палате, и щемящее, небывалое чувство, смесь боли и радости.       Всё извращается, выцветает и опадает мёртвыми листьями. Дуб тянется чёрными ветками к грозовому небу. Сверкает молния, и Себастьян просыпается в холодном поту и ужасе.       Серые сумерки раннего утра.       Часы мерно тикают, показывая полчетвёртого.       Тишина окутывает, удушает.       "Вряд ли я снова смогу заснуть," — проносится раскалённая мысль в воспалённом сознании.       "Лучше возьмусь за работу."