…

      Обледеневшие створки закрываются с трудом — мне приходится приложить усилия и буквально на них налечь. Старое дерево неприятно скрипит, и звук выходит какой-то тревожный, но я, наверное, стала слишком мнительной — ещё больше, чем когда-то была. А может, это один из побочных эффектов пластины, которая теперь стоит в моей голове и наверняка как-то влияет на все аспекты существования.       Думать об этом дико и странно, впрочем, вся моя жизнь такая: дикая, странная, не поддающаяся никаким хоть сколько-нибудь логическим объяснениям. Мне хочется нормальности — самую малость. Короткую передышку — но имеется лишь нескончаемая борьба за шанс на выживание посреди бескрайнего холода и темноты.       Озябшими пальцами я приспускаю лямку ночнушки, пытаясь вспомнить, куда дела спортивный комплект, подаренный Анной, но не могу — да и мысли быстро перебивают странные звуки, которые раздаются как будто из камина. Я настороженно замираю, пытаясь расслышать происходящее в соседней комнате, как вдруг сверху под гогот военных падает снег — краем глаза замечаю нечто тёмное, что со свистом пролетает мимо окна вниз.       «Они чистят крышу, — даю сама себе объяснение, которое должно успокоить. — Могли бы не шуметь так поздно».       Пальцы скользят ниже, приспуская ночнушку сильнее, но тут я чувствую стойкий хвойный аромат и какую-то неуловимую, особенную ноту. Она живёт во мне уже очень давно, с того самого дня, как я буквально свалилась с неба в лесу. Это запах пороха — чуть прогорклый — и полыни — так пахнет одиночество без надежды. А ещё запах мороза — да, я теперь знаю, как пахнет мороз.       «Борис? Не может быть…» — Страшно просто думать об этом; я долго его ждала, с того самого дня, как убила. Ждала каждый день, питая себя надеждами, что возможно что-то исправить. Ждала каждую секунду времени, веря в его обещания разрушить мир, лишь бы вернуться ко мне. Ждала. И что лгать — продолжаю ждать.       Неуверенно оборачиваюсь и обнаруживаю мужчину в плаще посреди моей комнаты. Всё немеет от страха, горло теперь напоминает пустыню — не выдавить ни единого звука, просто застыла и не дышу.       «Как он здесь оказался?!»       Во мне клокочет необъятный страх и самые жуткие предположения. Размыкаю губы, чтобы позвать на помощь, и незнакомец делает рывок ко мне, накрывая их ладонью, однако молчит.        Слабо пытаюсь вырваться, и вдруг во мне нечто щёлкает, пронзает, как острым импульсом, — я его узнаю ещё до того, как замечаю знакомый перстень.       «Как у Бориса», — мелькает в голове, но мысль эта абсолютно ненужная, я уже чувствую и знаю, что это он.       Перестаю сопротивляться. Делаю глубокий вдох, понимая, что на несколько мгновений попросту перестала дышать.       Он осторожно убирает ладонь. Мой испуг мгновенно сменяется интересом.       «Звуки были не в соседней комнате, а прямо за камином… — размышляю я. — Ноа говорил, что проход в охотничью усадьбу нашли за ним. Забавно, как из всех возможных комнат я выбрала именно ту, что потенциально может привести меня к Борису».       Вновь смотрю на мужчину в плаще — он чёрный, плотный, с кое-где прилипшими паутиной и пылью. Большой и широкий капюшон надёжно скрывает лицо.       «Но Борис мёртв, — продолжаю размышлять я, пока он также продолжает молчать. — Или всё же?..»       Робкий огонёк надежды загорается внутри, и я не выдерживаю, спрашиваю вслух:       — Борис?..       Расстояния между нами почти нет, и я решительно сокращаю его совсем, шагнув вперёд; тянусь к капюшону, желая заглянуть под него и подтвердить свои надежды. Незнакомец же отстраняется и снова молчит, но я кожей чувствую, как цепкий взгляд впился в меня и прожигает насквозь.       — Ты… неужели смог сдержать обещание? — шепчу всё ещё плохо слушающимися губами.       «Или просто мерещишься мне?» — добавляю мысленно.       Возможно, это не то, что я должна сказать. Наверное, правильно было бы кричать от радости, скинуть наконец этот проклятый плащ, целовать каждый дюйм тела, но я соображаю скверно от слишком большого количества чувств, нахлынувших разом.       — Я слонялся по грязным подземельям, — говорит он глухо, — надеясь застать тебя одну. Увидел изображённой в виде святой на рисунке; листовки разбросаны по городу… От твоего взгляда мне не скрыться, даже если бы хотел.       «Это голос Бориса. — Внутри всё ликует. — Без сомнений!»       Он медленно меня обходит, становится позади, продолжает так же негромко:       — Прячась, чтобы выбрать наиболее удачный момент для встречи, я слишком долго бродил по туннелям. Одежда стала грязной и сырой. Мне не хочется запятнать твой образ своим видом.       То, что Борис сейчас говорит, кажется каким-то бредом. Вместо того, чтобы радоваться наконец нашей встрече не в чёртовом мелководье, он рассуждает о каких-то глупостях. Оттого я почти выкрикиваю:       — Какая мне разница, во что ты одет? И «святая» я только на этих бумажках! Меня вынудили играть эту роль. — Смущённо опускаю взгляд на свои руки, ощущая, что сболтнула лишнего.       — Кто?       — Одна женщина, которую ты не знаешь.       — И всё же… тебе идёт.       Слышу в голосе Бориса улыбку; мягкую, тёплую, ту, которую я искреннее полюбила. Понимаю, что он может продолжать говорить свои глупости — это всё не важно на фоне того, что он наконец-то рядом со мной. Борис настоящий, из плоти и крови, а не фантом в моём сне. Я перестала его чувствовать после того, как очнулась, вероятнее всего, потому что он выбрался из нашего заточения.       Борис дотрагивается до моего плеча. Ведёт пальцами вдоль руки, задевая сползшую бретель ночнушки. От его прикосновений по коже бегут мурашки — крупные, быстрые, они начинаются у загривка и расползаются по позвоночнику, бёдрам, обнажённым ногам.       — Чувство, словно я пробудился от долгого сна, — медленно тянет Борис, продолжая поглаживать мою кожу. — Всё вокруг изменилось. Этот город мне больше не принадлежит…       Я слышу нечто, похожее на сожаление и глубокую, не знающую ни конца, ни края тоску.       — А твоё сердце? — добавляет он и замолкает.       Вместо ответа я поворачиваюсь, поднимаю руки, чтобы сделать ещё одну попытку прикоснуться к его лицу. Мне необходимы его глаза. Нужны его губы. Он сам для меня — глоток чистого воздуха, не запятнанного смрадом ужасающей новой реальности.       — Сними капюшон, — прошу шёпотом. — Хочу тебя видеть.       — Если опущу его, обещай не отворачиваться, — в свою очередь ставит условие Борис; оно удивляет, сбивает меня с толку.       — Почему? Что с тобой случилось?       Нервничая, я пытаюсь рассмотреть хоть что-то. Что его так тревожит? Неужели мелководье взяло некую плату за то, что отпустило из своей пасти на волю? Впрочем, едва ли меня может что-то испугать.       — Просто обещай. Я не сделаю ничего против твоей воли.       Мне не хочется оставаться в неведении, но напирать кажется проигрышной тактикой. Понимаю, что сейчас лучше поддаться, чтобы не спугнуть того, кому есть что скрывать. В конце концов — весь наш совместный путь пролёг между правдой и ложью, мы балансировали, как на канате, стараясь не выдать лишнего, но и не скатиться в полное враньё. И сейчас я тоже не до конца честна.       — Обещаю.       Капюшон падает на плечи Бориса.       Я не могу себя держать — рука касается его волос, скулы… Живой. Настоящий. Тёплый. Дышащий. Мой. Знал бы он, как я истосковалась за все пролетевшие месяцы, сколько слёз пролила, оплакивая его смерть и своё решение убить тогда на холодном бездушном камне церкви.       — Дальше не нужно. — Однако Борис не даёт мне насладиться. — Теперь я сам.       Он ласковым, почти невесомым жестом прикрывает мои глаза, а затем тянется к губам и едва касается их своими. Этот быстрый, целомудренный поцелуй не может утолить тоску, желание и грусть из-за отнятого у нас времени. Однако вместе с тем это — больше того, о чём я могла мечтать.       Каждый раз, когда закрывала глаза, я молила давно мёртвого бога дать мне просто увидеть Бориса во сне. Позволить быть с ним рядом хотя бы в мыслях, выкроить нашему лиминальному счастью минуту времени. Сейчас же он настоящий, и губы его перемещаются на моё оголённое плечо.       — Ты выглядишь так невинно и нежно… — шепчет Борис.       Я чувствую, что он поднял голову, смотрит на что-то позади меня, но отчего-то не решаюсь обернуться и тоже посмотреть — боюсь, что он снова исчезнет, растворится тонкой туманной дымкой, и это будет точно конец.       — А я в отражениях вижу лишь… монстра. — Борис утыкается в мою макушку лицом.       Стояла бы так целую вечность — мне, правда, не нужно ничего более в этой жизни в данный момент. Сейчас на место вернулась душа — нашла покой после долгих скитаний. Я дома. Борис — мой дом.       Да только и этот момент у нас нагло и жестоко воруют — за дверью раздаются шаги тяжёлых ботинок, под ними протяжно, будто воя от боли, скрипит старый паркет.       Накинув капюшон, Борис меня отпускает и спешит к камину.       — Стой! — восклицаю я. — Куда ты?       — Я сам найду тебя позже, — коротко бросает он, и плащ скрывается в темноте прохода; оттуда веет сыростью, слышится тихий писк крыс.       Только меня сейчас ничего не пугает, кроме очередной разлуки: я выбегаю за Борисом босиком. Несусь по каменной лестнице, выхожу к нескольким туннелям; открытые участки тела облизывает могильный холод, в лёгкие толкается запах плесени и забвения.       — Борис! — кричу я; и мне отвечает лишь эхо, размножив его имя. — Борис… — теперь отчаянно шепчу, а к горлу подступают рыдания, они обвивают удавкой и жмут.       Нет! Нет! Нет! Я не могу снова его потерять. Впиваюсь ногтями в кожу до боли — физической хочу заглушить моральную, но та невыносима.       — Борис! — повторяю громче в пустоту. — Ты не можешь так со мной поступить! Ты не имеешь права снова бросить меня! Вернись!       Понимаю, что мои попытки глупы, что я лишь зря сотрясаю ледяной воздух и ловлю шансы простуды, за которую Донован если не поджарит мой мозг, то точно скажет пару ласковых, втаптывая ими в грязь. Мне, конечно, плевать, но приятного в этом мало — я мазохист лишь по части непрекращающихся мыслей о том, что было бы, не воткни я в сердце Бориса нож.       — Борис… — говорю опять и хочу уже уходить, как вдруг тьма приобретает очертания его плаща.       — Лэйн. — Он останавливается напротив.       — Встретимся возле купален, — шепчу я, с силой сжав чёрную ткань в районе его груди; боюсь, что снова сбежит. — Уже поздно, там никого не будет и их не охраняют.       Борис отвечает мне медленным, едва заметным в непроглядной темноте кивком, но я требую:       — Обещай! Обещай, что ты дождёшься, даже если я не сразу приду.       — Обещаю, — на выдохе произносит он, наклоняется, отводит капюшон немного назад, прижимаясь к моему лбу своим. — Обещаю, Лэйн.       — Хорошо. — Ко мне возвращается то шаткое спокойствие, какое было пару минут назад. — Хорошо. Я скоро приду.       — Я буду ждать, Лэйн.       Борис сжимает мои щёки ладонями и впивается в губы поцелуем — смелым, глубоким, таким, какой я хотела получить. Но он слишком короткий; Борис почти сразу отстраняется и прячет лицо.       — Иди в тепло, я буду ждать столько, сколько потребуется.       И в этот раз Борис уже окончательно растворяется в одном из туннелей. Я стою так ещё минуту, не в силах просто уйти, лелею остатки надежды, что он вернётся и мы больше никогда не расстанемся; но не выдерживаю темноты и возвращаюсь в комнату. Там я задвигаю камин, вытираю ноги от многолетней пыли и грязи, которые прилипли к ступням; прислушиваюсь.       Голоса за дверью стихли.       «Борис здесь, — в голове бьётся лишь одна мысль. — У него получилось».       Из-за внезапного визита поход в зал откладывается на неопределённое время — мне сейчас совсем не до этого. Быстро переодеваюсь, причёсываюсь, а внутри всё дрожит и ликует, захлёстнутое невероятной радостью, которая перекрывает события предыдущих шести месяцев. Мне ещё не было настолько хорошо.       Луна уже взошла, когда я выхожу из поместья, укутавшись в пальто и шарф. Для вида с собой у меня сумка — ни к чему сейчас привлекать лишнее внимание и удобрять почву для ненужных вопросов. Иду неспешно, будто прогуливаясь, по дороге разминаюсь с патрулирующими улицы военными и несколькими местными жителями, которые поглядывают на меня не то со страхом, не то с неодобрением — всё ещё не могу привыкнуть, что я местная знаменитость, дьявол бы побрал эту новую роль.       Однако оказавшись недалеко от здания, где и расположились городские купальни, почти срываюсь на бег — я так долго ждала Бориса, что тратить на ожидание хотя бы одну лишнюю секунду подобно пытке. Ноги скользят по притоптанному снегу, но я удерживаю равновесие, правда, темп немного сбавляю — на поломанных конечностях далеко точно не уйду.       Только оказавшись у самой двери, понимаю, что мы с Борисом не условились о точном месте встречи, — где его искать? Территория здесь не маленькая, и обойти её всю нужно время, которого у меня, увы, не сильно много — в любой момент могут хватиться, начать искать, а Борис явно не желает раскрывать своё возвращение. Да и сама бы я не стала кому-то об этом рассказывать — с них хватит одного чудесного воскрешения.       Верчу головой, пытаясь определись, в какую сторону направиться для начала, где логичнее всего ждать, и в этот же момент чувствую, как кто-то обхватывает мою талию и утягивает в тень. Инстинктивно хочется крикнуть, но интуиция подсказывает, что это Борис, а затем и его знакомый запах уверяет, что я права.       Не роняя ни слова, Борис забирает мою сумку, сжимает ладонь и ведёт за собой, почти прижавшись к стене. Мы огибаем здание и входим внутрь через заднюю дверь, окунаясь в полумрак — свет не горит, уже действительно слишком поздно.       Наши шаги кажутся чересчур громкими, ударяясь о каменный пол, отлетают звуком к стенам, застывают под сводами высокого потолка. Также громко стучит и моё сердце за рёбрами — в нём перемешиваются и волнение, и снова счастье. Борис не сбавляет темп до самых раздевалок, только там наконец останавливается, опуская на лавку сумку, разворачивается, скидывает с лица капюшон и, подхватив меня под бёдра, прижимает к стене.       В ответ я с готовностью обвиваю его ногами, запускаю пальцы в спутавшиеся волосы, тянусь к нему, чтобы через секунду наши языки и губы слились в одно. Мы целуемся как безумные, оголтелые — быстро, с укусами и низкими стонами, которые невозможно держать в себе. С каким-то поистине животным напором, но он не пугает, а только распаляет сильнее желание: моё сконцентрировалось тугим спазмом внизу живота, впрочем, как хочет меня Борис, тоже отлично чувствую.       — Неужели… — шепчет Борис, оставив мои губы, — неужели ты меня не боишься? Неужели тебе не противно, Лэйн?       Непонимающе хлопаю ресницами, глядя ему в глаза. Касаюсь щеки — Борис в ответ отшатывается, как от удара, осторожно ставит меня на пол. Он отворачивается, трёт лицо ладонями — сильно, почти что остервенело, словно желая содрать с черепа кожу.       — Неужели не противно, Лэйн?! — повторяет он громче, опять развернувшись ко мне и вперив взгляд с налётом безумия.       — Отчего мне должно быть противно, Борис?! — тоже повышаю голос. — Я ждала тебя столько времени! Я мечтала не проснуться, чтобы остаться на твоей стороне! Я поцеловала тебя заражённого! А сейчас ты волнуешься, что на плаще пыль?!       Борис замирает и внимательно смотрит на меня — его губы сжаты в тонкую линию, на скулах играют желваки.       — Объясни, — прошу я уже спокойнее, подхожу к нему на шаг, касаюсь ладонью груди, под которой быстро бьётся сердце; живой, он живой! — Объясни, пожалуйста, что не так. Я не понимаю…       Борис вновь берёт меня за руку и ведёт за собой — через считанные секунды мы выходим к самим купальням, над водой ещё стелется полупрозрачный пар, горит несколько толстых свечей, которые забыли потушить. Он подходит к самому краю бассейна, всматривается в своё отражение, и я тоже смотрю, понимая, что там образ, отличный от того, что вижу в реальности, — словно кривое зеркало. Или волшебное, являющее истинную суть.       Лицо Бориса испещрено уродливыми чёрными жилами, которые спускаются на шею и прячутся под ворот плаща. Если тогда, под монастырём заражение поразило лишь половину его тела, то сейчас расползлось почти на всё, рисуя замысловатый и страшный узор.       Я невольно ахаю — от неожиданности, — а Борис разжимает пальцы, которыми держал мою ладонь. Этим жестом будто констатирует: «Видишь, я же говорил, что противно», — и мне кажется, что я ранила его когда-то в сердце, а теперь ещё и в душу.       — Думаю, тебе нужно вернуться в поместье, — произносит Борис, возвратив себе леденящее кровь спокойствие. — Прости, что пришлось это увидеть.       — Что?! Нет! Нет, Борис, я не хочу от тебя уходить!       — Я монстр, Лэйн, — на лице его полная печали улыбка, — я чудовище. Я не знаю, как с этим справиться. Меня волнует не пыль, а моя суть — она иногда появляется, а иногда исчезает, но я боюсь, что однажды останется навсегда.       — Это только в отражении! — восклицаю я и заставляю Бориса вновь повернуться к воде. — Вот! Прямо сейчас я вижу тебя совершенно обычным. Вернее… — На одно мгновение умолкаю, набираю в грудь побольше воздуха. — Я вижу тебя человеком, по которому истосковалась. Человеком, которого долго ждала. Человеком, которого готова принять любым.       — Человеком. — Борис в этом всём слышит одно лишь слово. — Человеком, Лэйн, не монстром.       — В таком случае я тоже монстр, — жму плечами и опускаюсь прямо на пол, тут же скидывая рядом пальто и принимаясь стягивать с ног ботинки. — Я была заражённой там, у Баала.       Подворачиваю брюки и опускаю ноги в воду, болтая ими в приятном тепле; Борис садится возле меня, внимательно слушая, ставит ступни на бортик бассейна.       — Потом это прошло. Мы… мы с тобой, Борис, мы оба вернулись оттуда, откуда обычно не возвращаются. Я тоже не знаю, что я есть. И зачем. — Невесело усмехаюсь, чувствую, как он накрывает мою ладонь своей; поднимаю на его профиль взгляд. — Если в этом мире кто-то и способен меня понять, то только ты.       — Я себя-то не до конца понимаю. — Борис качает головой.       — Как и я — себя. — Вздыхаю. — Мне столько хочется тебе сказать и столько всего спросить, но оно всё…       — …не имеет сейчас смысла, — заканчивает за меня Борис. — Мне тоже, Лэйн. Рассказать, узнать, восполнить всё то время, которое…       — …у нас кто-то забрал. — В этот раз моя очередь завершить предложение.       Мы немного молчим, не разъединяя наши сплетённые пальцы, — слова действительно утратили всякий смысл. Нам комфортно в молчании, и я думаю о том, что это ещё одна наша с Борисом схожесть: я в жизни больше молчала, чем говорила, обособившись от других, он тоже не выглядит человеком, болтающим о ерунде.       — Не хочешь смыть свою пыль подземелий? — говорю я, чтобы сгладить шуткой паузу, которая рискует перерасти в неловкость, но тут же осекаюсь, понимая, как глупо и двусмысленно это звучит.       Борис мягко смеётся, придвигаясь ко мне немного ближе.       — И всё же я был прав: лик святой, а мысли нечестивцы.       — Это твои мысли! — восклицаю я, наклоняюсь и, зачерпнув немного воды, брызгаю на него. — Даже близко не имела в виду ничего такого!       — Жаль. — Борис склоняет голову в бок и улыбается уголком губ.       — И вообще могу уйти! — угрожаю, понимая, впрочем, что ничего подобного не сделаю.       — Нет уж, так просто тебе от меня в этот раз не отделаться! — Он сгребает меня в охапку и без особого труда тянет ближе, отодвигаясь немного назад и усаживая на колени к себе лицом.       Я понимаю, что Борис имеет в виду под прошлым разом, но всё равно смеюсь, чувствуя себя невероятно легко. Глажу его лицо с неземной нежностью, тону в глазах, что пленили меня с самого первого взгляда; несмело цепляя застёжку плаща на шее, замираю, следя за реакцией, — Борис слегка кивает, давая мне разрешение, и через секунду чёрная тяжёлая ткань падает позади.       Тёмная водолазка плотно обхватывает мышцы на его плечах и груди, я глажу их — до конца не веря в реальность происходящего. Кажется, что это всё сон — в этот раз ещё более реалистичный, чем обычно, — но он вот-вот окончится, оставив меня, наполненную непроглядной тоской, острой болью, обнимающую мокрую от слёз подушку.       — Это правда ты? — не сдерживаюсь и спрашиваю. — Настоящий ты?       — А это — правда ты? — зеркалит мой вопрос Борис и сам же отвечает: — Ты. Настоящая, я тебя нашёл. Ещё никогда не ощущал так близко и реально.       Он осторожно, почти что боязливо вытягивает из-за моего пояса край флисовой кофты. Длинными пальцами скользит по позвоночнику вверх, невесомо, немного щекотно — и я хихикаю. Потом с той же аккуратностью снимает одежду вовсе, оставив меня в хлопковом лифе, прижимает к себе и целует — если прошлый поцелуй вышел голодным, то этот невероятно трепетный и очень долгий.       Мы не торопимся, будто обладаем всем временем в этом хрупком мире. Растворяемся в нежности, готовые исчезнуть совсем и только вдвоём просыпаться звездопадом на землю. В какой-то момент ненадолго прерываемся — но только для того, чтобы я стянула с Бориса водолазку, — и снова целуемся так, что щемит за ребрами.       Сейчас отчётливо осознаю, что мне плевать: что делал Борис в прошлом и что собирается совершить в будущем. Если он решит перерезать весь отряд во главе с ненавистной Донован, я брошу спичку, скрывая тела. Меня не пугает монстр, который поселился в его отражении, даже если он выберется наружу — я приму его со смирением и любовью. Потому что я люблю — именно это чувство помогло мне тогда если не победить, то выжить. А выжила я, чтобы дождаться.       Отвлекаясь на мысли, не сразу понимаю, в какой момент Борис спускается большими ладонями к моему животу и цепляет пуговицу на брюках. Привстаю, чтобы ему было удобнее справиться с молнией и опустить их вниз, обнажая бёдра, а затем и вовсе изловчиться снять.       На этом смелеем. Я жмусь к паху Бориса, ерзаю, трусь о его твёрдый член — он в ответ сжимает мои ягодицы и скользит губами по шее, кусая иногда пульсирующие вены. Толкаюсь в его рот языком, закрываю глаза, отпуская сознание, — мне не нужны лишние мысли, мне нужен только один человек.       Борис впивается в мою кожу пальцами ещё сильнее, пытаясь в себя вдавить. Перехватывает инициативу в поцелуе — я же сжимаю на затылке его пшеничные волосы, немного оттягиваю, наваливаюсь всем корпусом, не рассчитывая силу, и мы вдвоём валимся на прохладную плитку.       — Прости! — шепчу немного напугано и торопливо. — Больно? Ударился?       Мне совершенно не хочется его покалечить или причинить боль.       Борис негромко смеётся, глядя на моё лицо, потом гладит скулы.       — Не тревожься, Лэйн, всё хорошо.       Выдыхаю, медленно кивнув. Усмиряю свою тревогу, как дворовую кошку, невольно думаю, что в этом мире не осталось больше людей, за которых я была бы способна переживать, — только Борис. Именно он пробудил во мне это чувство и позволил ему расцвести; снял первый слой льда с атрофированных эмоций — именно он.       Изначально Борис казался мне крайней точкой вечной мерзлоты; его образ стал синонимом Роткова, бесконечной зимы и снега. В мелководье я видела его кипящей лавой в жерле вулкана, которая спалит, стоит лишь прикоснуться — но я касалась, летела, как мотылёк на огонь. Сейчас же он для меня та самая золотая середина — идеальный во всём. Он как лёгкий ветер в летний зной, как рассвет, который тонет в водной глади; он вечер пятницы, свежая и прохладная простыня — сон на ней самый сладкий. Он желанный подарок на день рождения, высший балл за экзамен, первое путешествие. Он — сразу все лучшие вещи, про которые меня заставили забыть, но я смогла вспомнить. Он — моя сила и точка опоры среди бушующих волн.       Пользуясь тем, что я отвлеклась на свои мысли, Борис осторожно укладывает меня на пол, а сам нависает сверху. Возвращается к поцелуям, которые звёздной пылью рассыпает по лицу, шее, ключицам, груди. В каждом его прикосновении — опаляющем, крепком — любовь. Я выгибаюсь ему навстречу, скольжу по шее пальцами, затем опускаю руки и пытаюсь справиться с ремнём и застёжкой на джинсах.       Борис немного приподнимается, давая мне пространство для манёвра, и я стягиваю штаны и бельё немного вниз — твёрдый член тут же толкается мне в ладонь; из горла вырывается низкий долгий стон — я улыбаюсь, радуясь, что стала его причиной.       — Как же я тебя желаю с нашей первой встречи, — шепчет Борис мне на ухо, — ты походишь на помутнение рассудка, Лэйн.       — А ты — на дьявола-искусителя. — Я хихикаю, снова, уже не в первый раз за сегодняшний день; так мне с ним хорошо.       Борис немного отстраняется, чтобы раздеться догола, и я тоже тянусь к бретелям лифа, но тут же слышу:       — Нет, позволь мне сделать это самому.       Закусываю губу, терпеливо жду пару секунд и получаю за это награду: Борис с невозможной лаской и издевательской медлительностью освобождает меня от белья. На наших обнажённых телах танцуют отблески пламени — мы сейчас стоим друг перед другом на коленях, замерли у самого края бассейна, вглядываясь в чернеющие от желания и тоски зрачки.       Пальцы Бориса осторожно сжимают мой подбородок — мой рот приоткрывается, жаждая получить поцелуй. Наши губы вновь соединяются в касании до того трепетном, что замирает мир. Закрываю глаза, прижимаюсь к Борису ближе, обвивая руками за талию, словно лозой — а затем мы вместе падаем в ещё тёплую воду купальни.       Идём ко дну — плавно и медленно, не разъединяя губ, Борис лишь сильнее прижимает меня к себе. Касаемся дна — чувствую то пальцами ног, — затем всплываем, получая порцию воздуха. Наши волосы теперь мокрые, прилипают ко лбу, тонкие прозрачные струи стекают по лицам. Секунда на вдох — поцелуй — пальцы друг на друге смыкаются крепче — вместо замков.       Обхватываю Бориса ногами за талию, прижимаюсь изо всех сил, на какие только способна. Откидываю назад голову — он вновь целует мне шею и плечи. Мы, ещё мгновение назад наслаждавшиеся медлительностью, теперь становимся жадными, нам мало, нужно ещё; избыток вкуса убивает вкус — но не в нашем случае, для нас это — спичка, которая устроит пожар и спалит весь город, утонувший в вечной зиме.       Борис прислоняет меня к бортику, и острый край того впивается под лопатками, но я не замечаю дискомфорт. Запускаю пальцы Борису в волосы, сжимаю на затылке мокрые пряди, шире раскрываю рот — хочу поцелуй глубокий и пошлый, как у любовников, которые расстались на слишком долгий срок.       Но наши отношения сложнее и запутаннее, что любые другие, — они буквально исцеление душ. Чувства эти сложно объяснить и уложить в рамки нормальности, ведь пришли они вместе с кровью, которая стекла по острому клинку. Мы взрастили их под носом у демона — Борис меня в прямом смысле отвоёвывал у тёмных сил, защищал, не боясь жертвовать собой.       Наша любовь оказалась сильнее смерти и глубже ада, она позволила выйти из пекла через лабиринты искусной дьявольской лжи. Любовь — единственное по-настоящему ценное и важное, ведь кроме Бориса у меня не осталось ничего.       Он, не медля и перехватив меня руками под бёдра, толкается членом между складками, и я громко протяжно стону, впившись ногтями в его предплечья. Вода создаёт необычное ощущение, когда он входит в лоно плавно и целиком — ощущаю сводящее от восторга ноги давление, стенки туго обхватывают твёрдую плоть.       Мне вспоминается наша близость, что сотворил дурман мелководья — бешеная, как сорвавшиеся с цепи псы. Я до конца не знаю, было это мороком или явью, но точно могу сказать, что мне лучше в разы — знаю, что Борис реален, в этом больше не осталось сомнений.       Тёплая вода расслабляет и добавляет необычных ощущений; Борис двигается медленно, на каждом толчке целует меня, а я только рвано хватаю воздух, который тут же полностью выжигается в лёгких. Мои стоны похожи на всхлипы, в которых заключена мольба не прекращать.       Время больше не ощущается — оно растворяется в прозрачной воде, нашем сбитом дыхании и треске свечных фитилей. Я будто бы опять умерла — в этот раз без боли и страха, шагнув прямиком в райский сад.       Шепчу Борису, что мне нужно быстрей, — и он беспрекословно ускоряет движения бёдрами, вбивается в меня сильнее и глубже, впечатывает спиной в скользкий бортик. Я же на секунду открываю глаза и вижу позади отражение: шея Бориса, его плечи, спина — всё покрыто чёрными выпуклыми венами; но я — не боюсь. Пальцами веду по его рёбрам, ощущая под ними обычную кожу — в отражении же трогаю саму скверну. И мне всё равно, я была бы с ним сейчас, даже если бы эти жилы жили не только в зазеркалье.       Веду языком по его шее, ощущая солоноватый вкус, очерчиваю кончиком подрагивающий кадык, потом подбородок с едва колкой короткой щетиной. Кусаю губу, и Борис кусает в ответ — две капли крови смешиваются, как нечто тёмное и творящее древнюю магию. Закрываю глаза, растворяясь в ощущениях окончательно, и зачем-то представляю Бориса таким, как увидела, когда он только привёл меня сюда. Это — всецелое и безоговорочное принятие всех его сторон.       Вижу перед собой лицо, потянутое чернильной паутиной, спускающейся на шею, плечи и грудь, опоясывающей его торс, вплетающейся своим ядовитым кружевом в линию шрама. Вижу, как жилы эти стекают ниже: по животу, ярко выраженным косым мышцам и паху. Представляю чёрные вены на члене — каждый раз, когда Борис в меня входит, они сеткой замысловатых узоров отпечатываются всё глубже, глубже и глубже. Да, я принимаю всю его тьму и соединяю с той, которая дремлет во мне.       Резко распахиваю глаза и встречаюсь со зрачками Бориса, которые расширились настолько, что почти вытеснили всю небесную голубизну. Мы замираем на одно мгновение, а потом Борис делает последний толчок, на котором гаснет не только свет, но и мир.       Моё тело дрожит, глаза закатываются, руки ищут способ удержаться в реальности — находят его на плечах Бориса. Сам он ещё сильнее прежнего впивается пальцами в мои бёдра, наверняка оставляя синяки, губами припадает к губам, собирая стоны все до последнего. Его член во мне пульсирует, а я сжимаюсь на нём — это походит на последние ноты вальса, который играет сама преисподняя.       Нам нужно время: отдышаться и прийти в себя. Оторваться друг от друга, присесть на выступ чуть в стороне, скрытый в воде. Мы синхронно опускаем затылки назад, прижимаясь к прохладной плитке, и смотрим вверх, не роняя ни слова. Они становятся чем-то лишним, избыточным, не имеющим под собой никакого смысла — есть только я и Борис.       — Я хочу забрать тебя с собой, в усадьбу, — говорит Борис спустя целую вечность. — За последние месяцы я привёл её в порядок…       Невольно морщусь, вспоминая, во что местные — да и не только — превратили невероятной красоты дом.       — …и там можно жить.       Поворачиваю голову вбок и понимаю, что Борис тоже это сделал, — встречаемся с ним взглядами. Я безумно хочу жить с ним в охотничьем домике посреди леса. Вести незамысловатый быт, какой ведут в Роткове все, собирать дрова, которые Борис рубит, помогать ему расчищать дорожки от снега, по вечерам вместе пить ароматный чай и читать книги вслух. Быть наконец-то собой настоящей — любимой и любящей, не пластикой куклой, которой отключили чувства, не святыней, сотворённой рукой человека, чтобы подчинить себе мир. Собой — такой, какой я могу быть только рядом с ним.       Но только я слишком хорошо понимаю, что сейчас мне подобное не доступно — Донован уничтожит меня за побег, и пресловутое «долго и счастливо» закончится, даже не успевая начаться.       — Не могу, — выдыхаю и переплетаю под водой наши пальцы. — Я… не свободна.       — Не свободна? — Борис резко выпрямляется, садится ровно, смотрит на меня так, будто хочет вскрыть черепную коробку и прочитать мысли.       До меня мгновенно доходит, как прозвучали мои слова, на какие натолкнули его мысли, — и мне становится не то стыдно, что ввела в заблуждение, не то весело, что Борис Романов, писавший в своём дневнике про блистательных дам, ревнует меня.       — Не в том смысле, Борис! — Спешу к нему приблизиться, прижимаюсь к боку, успокаивающе и примирительно глажу грудь. — Меня… контролируют. И, судя по всему, могут убить даже на расстоянии.       Выражение его лица тут же меняется, тень тревоги пролегает под глазами.       — Тебе безопасно сейчас быть здесь со мной, Лэйн?       — Сейчас — да. — Я киваю. — Но не долго. — Немного молчу и добавляю: — Я найду способ освободиться, Борис. Я обещаю.       — Расскажешь мне подробно во время следующей встречи, — решает за нас двоих он, а я и не против. — Вдруг вместе придумаем выход, но пока не нужно тебя задерживать и рисковать. Побудь здесь, я принесу полотенце.       Он хочет выбраться из воды, однако я не позволяю, прошу ещё минутку, седлаю его бёдра, целую, обвиваю шею — ощущаю, как его тело мгновенно отзывается на мои почти невинные действия. Я не готова расстаться, не сейчас, когда едва обрела.       — Боюсь за тебя, Лэйн, — шепчет Борис, отстранившись на дюйм. — Не могу так глупо потерять.       — Приходи завтра на службу, — тем же шёпотом предлагаю я. — Она перестанет быть такой невыносимой.       — Чтобы преклонить перед тобой главу и колено? — с улыбкой спрашивает Борис, и я тут же мотаю головой из стороны в сторону, но он добавляет, при этом совершенно нецеломудренно сжимая пальцами мою грудь: — С радостью, Лэйн. Я обязательно приду.       Улыбаюсь, утыкаюсь носом в его шею и вновь опускаю веки — ворую у действительности ещё одну минуту времени. Дождусь — и в этот раз его дождусь, потому что сильнее смерти только наша любовь.