Вступление в силу

Субъект А, физическое лицо Окари-Винсент Ирэн, находящийся в здравом уме и твердой памяти, и Субъект Б, метафизическое лицо Существование, представляющее мировой порядок и гармонию, заключают договор. Преамбула: Субъектом А признается факт своего ошибочного появления на территории Субъекта Б. Целью данного договора выступает восстановление гармонии и мира, созданных Субъектом Б, посредством физической ликвидации Субъекта А. Субъект А обязуется выполнять условия, которые будут выдвинуты Субъектом Б. Устранение нарушений в лице Субъекта А не считается актом самоликвидации, а является актом восстановления гармонии и мира. ***Каждый человек появляется на свет не по своей воле. И когда наши глаза слепит яркий свет, а в лёгкие впервые попадает воздух, мы становимся человеком отдельным. У нас нет воли, нет желаний, нет стремлений.                         У нас нет злости, нет агрессии, нет ненависти. У нас нет радости, нет счастья, нет смеха. Будучи новой жизнью, мы пусты. В нас, словно в сосуд, закладывается что-то от этого мира. Одно дают родители, другое – окружающий мир. Но дело в том, что пока мы — слабый младенец, в которого ещё не успели ничего заложить, мы не можем себя защитить. Ведь в нас ещё не внесли идею безопасности; мы нуждаемся в ней, но мы не можем её себе дать. И, будучи отдельным человеком после своего рождения, мы остаёмся нуждающимися в матери и отце. Но что, если в этом уравнении убрать родителей? Что если убрать тех, кто будет закладывать в этот пустой сосуд здравые идеи? Что мы получим в итоге? В один дождливый день, когда холод пробирал до костей, к задней двери приюта был подкинут младенец. Ребёнок, лежащий в небольшой люльке и укутанный точно не в детские пелёнки. Слабый, крошечный. В ручке была сжата такая же маленькая записка. А на ней только одно слово: «Окари». Так и началась история Окари Ирэна. Пустого человека. В целом Окари был обычным. Спокойный, вежливый и дружелюбный ребёнок. Но ненавистен он был всем. Его попытки подружиться с кем-то всегда не имели смысла. — Фу! Даже не трогай меня, придурошный! — Возвращайся на свой остров аборигенов! Каждый раз Окари недоумевал от такой горькой реакции детей. Пока он был совсем крохой, по пухлым детским щёчкам часто катились слёзы. Дети всегда были жестоки. Но, возможно, самым страшным во всей ситуации было непонимание. В Окари никто не заложил тех знаний о мире, чтобы понимать его правила. И он не осознавал, почему его иногда могут больно ударить, сказать гадость вслед или украсть любимую игрушку. Но надежда найти друга не покидала молодое сердечко. — Так тебя Окари зовут? — спросил мальчишка; он точно был гораздо старше нашего юного героя. Выглядел, как все, только красивые чёрные волосы поблёскивали на свету, а кожа привлекала внимание; складывалось впечатление, что он загорел. — Да! А тебя как зовут? — спросил улыбчивый малыш. — Тебя назвали в честь героя сказки? Того идиота, который отказался от всего «ради людей». У твоих родителей совсем не было фантазии. — вдруг раздался громкий смех. Казалось, что от его громкости штукатурка с потолка посыплется. Окари ощутил себя неловко. Он не знал, что этот смех значит и о какой сказке идёт речь. Поэтому тоже стал тихонько хихикать, будто подражая собеседнику. — А ты чего ржёшь? Ты эту сказку хоть читал? — вдруг с какой-то злостью ответил собеседник. Увы, Окари качал головой из стороны в сторону. В ответ на его молчание на мальчика обрушился шквал вопросов. Один злее другого, а порой даже проскакивали слова на незнакомом языке. Лавина непонятной злобы вынудила Окари беспомощно опустить голову. Тогда послышался недобрый смех. — Чужой в Айдэсе, чужой и в Хосиме! Услышав это, Окари почувствовал, будто в его голове что-то щёлкнуло. Сердечко, которое было размером с собственный кулачок, болезненно сжималось, будто обвитое колючками. Из неудачного опыта в прошлом его тело запомнило, что плакать при людях нельзя. Люди не любят эту эмоцию. Они скажут, что это плохо, что нельзя. Они ударят, скажут, что такие, как он, всегда ведут себя так. Только ощутив, что глаза начинают гореть, Окари рванул куда-то из комнаты. Знаний о чувствах, которые бурлили сейчас, не было. Но в голове эхом отдавалось только одно слово: «чужой». Постепенно сосуд начал трескаться. Конечно, Окари рос. Но чем старше становился, тем слабее становилось его тело. Врачи разводили руками. У него не было точного диагноза. В основном ребёнок переносил простые болезни тяжелее остальных и гораздо дольше. Недельная простуда для Окари превращалась в месячную борьбу за жизнь. И, лёжа в комнате, которая была предназначена для карантина, мальчик слышал много интересного от сотрудников и сотрудниц приюта. Те, думая, что Окари постоянно спит, часто приходили в эту комнату, чтобы в покое посплетничать. И тогда Окари узнал причину, по которой его так ненавидят. Несомненно, это было упущением директрисы Агаты. Женщины, которая когда-то заметила люльку у двери и выходила младенца. Дамы в годах, но с добрым сердцем. И эта доброта зачастую закрывала ей глаза, уши и рот. Она не хотела ни видеть, ни слышать, ни говорить о том, что происходило в Айдэсе. И это было её ошибкой, ведь, испытывая нежные чувства к невинному Окари, она бессознательно подвергла его боли. — Так там в Хосиме опять война назревает, вроде как. — небрежно бросила эти слова сотрудница, сплетничая с другой. — Только не это, опять ПОДОБНЫЕ ЭТОМУ будут на всех улицах. — женщина слегка взглянула на Окари в кровати, намекая. — Одни у власти, другие против. И все друг друга убивают. А ведь один народ, в одной стране. Ужасно. — А потом ещё выпрашивать у нас помощь. Как же злит! Понимать намёки нелегко, особенно когда ты ещё совсем мал. Но Окари что-то понял, а именно: я здесь лишний. Он не знал, что такое Хосима и почему оттуда придут ему подобные. Но он точно понял, что это плохие люди. Треснувший сосуд стал заполняться сам. Агата всегда выступала против этих мыслей в обществе. И она действительно считала, что подобного настроения к жителям Хосимы в их коллективе нет. Но, увы, настрой был, и был ещё каким. Эта женщина иногда посещала Окари. Она всегда нежно гладила его чёрные волосы и с теплом заглядывала в большие детские зелёные глаза. Её отношение было особенным, что прекрасно понимал даже трёхлетний мальчишка. Но это не была любовь, это было что-то более сложное. — Что такое Хосима? — спросил в один из дней Окари, когда Агата посетила его. — Это соседи нас, Айдэса. Остров рядом. — Там была война? — Да, там была война около десяти лет назад. И много людей оттуда приплыли к нам. — с улыбкой ответила она. И тогда Окари задал вопрос, после которого... — А как они выглядят? ...долго смотрел на своё отражение. Ведь по описанию Агаты это была его точная копия. Смуглая кожа, чёрные волосы. Даже то, что у всех детишек глаза круглые и большие, словно красивые блюдца, а у Окари были удлинённые миндалевидные, как листочек ивы. Даже это говорило о том, что он чужой. И эта новость не напугала его, не вызвала ужаса и грусти. А быть может, он просто и не понимал, что это всё он испытывал. Ведь он не знал, что чувства имеют такое название. Годы шли, а Окари не становился сильнее. Скорее наоборот, его физическая оболочка ослабевала с каждым днём. И постепенно комната для карантина стала его личной комнатой. Комнатой, где пахнет только травами и лекарствами. Комнатой, где кроме старой тумбочки, стула, кровати с железным изголовьем и небольшого окна - ничего не было. Хотя Окари и не нужно было что-то ещё. Его дни были, скорее, как день сурка. Утром приходила Агата, которая одаривала мальчика своей улыбкой. А её парфюм, хоть и тяжёлый, но разбавлял эту медицинскую атмосферу. Днём ходили работники приюта; они сплетничали, не обращая на Окари внимания. Вечер и ночь были самыми желанными и самыми страшными - в этот момент Окари лишался фонового шума. Он был со своими мыслями один на один. И в голову закрадывались разные мысли. Иногда он молча подходил к единственному окну и внимательно смотрел на двор. На двор, где днём веселятся дети. В послеобеденное время всегда стоял визг, крик и смех детей. Почему-то от этого на губах мальчика всегда вырисовывалась лёгкая улыбка. Может быть, ему было радостно, а может, он воображал, что тоже играет с детьми. Но ночью он смотрел на спокойные кроны деревьев, на мерцание звёзд. Это всё, что уже хотелось этому ребёнку, - покой. Он хотел быть этой звёздочкой на небе, а не собой. Он не хотел сбежать из приюта. Он не был зол на работников. Он не злился на детей, которые отвергали его. Но ему было безмерно больно оттого, что он существует. Тот мальчик прав: родись Окари в Хосиме, он остался бы чужим. За эти годы тело его стало ещё более тощим и слабым. И что бы Агата ни делала - это было бесполезно. Приглашать лучших врачей? Не имело смысла. Покупать на собственные деньги самые дорогие лекарства? Тоже не возымело результатов. Она старалась проводить разговоры о том, как важно уважать каждого человека, в независимости от расы, пола и так далее. Но, к сожалению, для кого-то эта ненависть была взращена с детства, а кто-то уже был совершенно непробиваем. Тонкие пальцы проводили по холодному стеклу. В отражении виднелось его несчастное лицо. Всё ещё детское и молодое, но уже уставшее и обессиленное. На самом деле, у Окари было ещё одно развлечение, помимо наблюдения за природой. Разглядывание людей. Часто, лёжа в кровати, он не в первый раз рассматривал работниц, которые посещали комнату. Все они были уникальны: у кого-то веснушки, кто-то очень высокий, кто-то хромал на левую ногу, а кто-то при разговоре активно размахивал руками. Но и было что-то общее у всех этих людей. Символы. Солнце или Луна - символы, которые имели разное представление, но были у каждого взрослого в этом учреждении. Солнце было у женщин: серьги, броши, заколки, кулоны; кто-то даже рисовал на одежде или теле. Форма символа была разной, но всегда угадывалась. Луна была у мужчин, если быть точным, то полумесяц. Он появлялся в разных формах, но был незаменимым атрибутом. Заприметив эту особенность, Окари решил спросить о ней у единственного человека в своём окружении. — Вам нравится солнце? — заинтересованно спросил мальчик, робко указывая на кольцо, которое было на безымянном пальце руки Агаты. Мадам ахнула, а затем улыбнулась в привычной мягкой манере. — Мне нравится солнце, но я ношу его по иной причине. — Агата нервно повертела кольцо, будто успокаиваясь перед важным разговором. — Я заметил, что у нянь солнышко всегда изображено. — Окари не было известно, может ли он такое говорить. Возможно, это было запретной темой. Поэтому он бубнил эти слова, смотря на свои руки. — Ты такой наблюдательный малыш! — громко произнесла Агата, нежно поглаживая кроху, — В нашей стране очень ценится вера, а вера - это знания, — вдруг её взгляд устремился куда-то в сторону. Очевидно, она размышляла, как просто объяснить сложное. — Понимаешь, Окари, когда ты вырастешь, то сможешь изучить много-много всего. И тебе расскажут про церковь. И когда ты уже будешь взрослым, то сможешь понять - хочешь ли ты принимать ту идею, которая есть у церкви. Если ты принимаешь, то проходишь обряд посвящения, и тебе дают знак. — Знак? Агата кивнула в ответ. — Айдэс славится мифами и легендами. И одна из историй гласит, что Солнце защищает женщин, а мужчин - Луна. — женщина провела тыльной стороной ладони по щёчке мальчика. Взгляд её был печальным. — Но ты ещё маленький для этого, так что не забивай голову. К сожалению, даже если бы Окари не хотел забивать этим свою голову, ему это всё равно вобьют насильно. Он вновь заболел, на сей раз гриппом. Температура стабильно держалась на 38 градусах. Чувство бреда настигло ребёнка. Перед глазами картинка расплывалась, тело всё горело, как в огне, но было холодно, как зимой. Крепко-крепко обнимая колени, Окари пытался согреться, выдыхая горячий воздух. Но ему это не удавалось, он весь дрожал, и даже одеяло не могло дать тепла. Страх в рабочем коллективе рос. — Оливия, пошли отсюда... — простонала одна из нянь, дёргая другую за рукав. — Мне тут так страшно, Лив, пошли... — Я тебя-то понимаю, но нам нужно здесь убраться, — женщина резким рывком вытянула свою руку из цепких лап подруги. — Элиза, чем быстрее мы уберёмся, тем быстрее уйдём. — Почему я вообще должна работать в этой комнате, — сокрушалась она. А затем она вдруг перешла на шёпот, хотя в нём не было смысла, - ребёнок всё прекрасно слышал. — А если он кони двинул? — Да не умер он ещё. — возмутилась Оливия. — Но думаю, что не долго ему осталось. — Я не хочу, чтобы он помер на моей смене. Это так жутко... — Элиза скрестила руки на груди. — И что делать? У него имя даже не из реестра. А Агата отказывается с этим что-то делать. — Я удивляюсь этой Агате, сколько она уже денег и сил в него вложила. Из-за таких, как она, нас потом затапливает. — Не зря всегда говорили давать имя из святой книги! В последнее время столько бед, потому что эти приезжие придурки стали умирать на наших землях. — тон, с которым она говорила, был ядовитым. Эти работницы ещё долго щебетали над ухом Окари. Быть может, от болезни, а может, от своего недальновидного ума он совсем не понимал сказанного ими. Слова о его смерти часто проскакивали в разговорах то тут, то там. И всем было страшно найти бездыханное тело ребёнка и нести за это ответственность. Так глубоко их чувств Окари не мог осознать. Но он был так счастлив, когда о нём говорили, когда его замечали. И это чувство радости не могло даже затмить слово «умер». Сама смерть уже смешалась с чувством счастья. Эта ложная, абсолютно неправильная, деструктивная идея вновь попала в треснувший сосуд. Он и не заметил, как наступила ночь. Тело всё ещё ломило и ныло, но казалось, будто чувство неистового холода прошло. Оставался лёгкий жар. Окари открыл глаза, оглядываясь. Лунный свет проникал в комнату через окно, а учитывая полнолуние, в помещении было достаточно светло. Но ему не было суждено получить даже каплю заветного покоя. Вдруг со скрипом открылась дверь. Мальчишка моментально нырнул под одеяло, делая вид, что его нет, но всё равно выглядывал. Ему с лёгкостью удалось распознать нарушителей. Одним из них стала няня Оливия и какой-то мужчина в чёрном пальто, из-под которого виднелось красивое белое одеяние. — Вот он! Сами видите, совсем никакой...— Оливия, шепча, указала пальцем на Окари. — Вы же понимаете, что имя пустого будет дорого стоить. — тихо произнёс мужчина. — Я заплачу столько, сколько потребуется. Просто дайте ему это имя, и всё. Окари в страхе закрыл глаза и съёжился ещё сильней. Ему было страшно представить, что сейчас произойдёт. Может быть, это дурной сон? Бред из-за болезни? Хотелось исчезнуть. Он наивно думал, что они сейчас уйдут. Даже задержал дыхание: если не будет дышать, то и слышно его не будет. По шагам было понятно - человек приближается. С Окари стянули единственную броню в виде одеяла. Стало холодно. Тело само начало дрожать. — Положите его на спину. И поторапливайтесь. — мужчина ткнул пальцем в плечо ребёнка. И, будто это был приказ, нянечка моментально начала распрямлять Окари. Попутно приговаривая, чтобы он молчал и не двигался. Не от воспитания или послушания, а скорее страха, Окари выполнил все просьбы женщины. Хотя сначала пытался сопротивляться, но его ослабленное тело совсем не могло дать отпор. Вся кожа покрылась мурашками, конечности тряслись. Ему не удавалось сделать даже вдоха. Из-за болезни дышать носом не получалось. Попытки схватить воздух ртом тоже не увенчались успехом. Само горло будто закрылось. Получалось только издавать глухие, скрежещущие, мерзкие звуки. Послышался вздох. Это был тот неизвестный мужчина. Всем видом демонстрирующий, как устал. Мальчик невольно смотрел то на няню, которая уже умчалась в угол и бормотала какие-то молитвы, то на мужчину, который выглядел пугающим в глазах ребёнка. Вдруг загадочный человек достал из кармана пальто железную баночку; она блеснула в свете луны. Страшно. Оливия вдруг подошла ближе. — Святейший, правда, что души их отправляются к Нему и делают Его сильнее? — напугано пробормотала женщина. — Да. Это так, — спокойно сказал он, откручивая крышку. — Земли Айдэса святы, и правила у нас особые. — Нам всегда же говорили, что после смерти - пустота. Почему тогда их души туда? — Мы, мадам, не просто люди, а жители Айдэса. И мы, будучи предками великих существ, после смерти действительно ничего не имеем. Но те существа, что не имеют имён, те, что не записаны в книге и не признаны нами, не обретут заветного покоя. И это не только чужаки на наших землях, но и те, кто умер без имени. Оливия пискнула от страха. Но её интерес не угасал. Только один Окари мечтал, чтобы это всё прекратилось. — Это мы думаем, что владыка Луны просто съест душу и всё. Но на деле они будут в вечном заточении. Мучиться оттого, что не могут получить заветной смерти. — открутив крышку, мужчина положил её на тумбочку. — Вот такая незавидная судьба их ждёт. Поэтому мы и даём имена. — Это так великодушно с вашей стороны... Не понимаю, почему эта процедура не всеобщая. — Вы же сами знаете, мадам. Наше правительство решило защищать трусов вместо того, чтобы открыть им глаза. Так что нам приходится работать вне законов, — скорее всего, в железной упаковке была губка, которой мужчина промачивал пальцы. На глазах Окари уже виднелись маленькие капли слёз. Он не знал, что с ним сделают. А главное, за что это с ним будут делать. Широко раскрытые детские глаза слегка подрагивали, выдавая его панику. Окари внимательно наблюдал за человеком перед собой. Смотрел, как он наносит на пальцы странную смесь, которая источала запах трав, как стал протирать подушечки пальцев друг об друга. В темноте Окари казалось, что это не просто руки тянутся к его лицу, а сухие, тёмные и старые ветки деревьев. Но пальцы священника, хоть и были невероятно холодными, оказались мягкими. Он одним движением закрыл глаза мальчика. На веках, которого осталось только что-то влажное. Вероятно, температура Окари снова поднялась, отчего каждое прикосновение мокрых от неизвестной смеси рук священника было похоже, будто водят кусочком льда. Мужчина что-то шептал. Но ребёнок совсем не понимал языка, мог уловить знакомые слова, такие как: «Деус», «бог Солнца», «владыка Луны» и тому подобные. Такие слова часто звучали, когда сотрудники приюта глядели на Окари. Финалом этого странного ритуала стал крест, который нарисовали на тонких детских губах. А после мальчик ощутил, как на его грудь положили что-то увесистое. — Теперь твоё имя - Винсент. — святой стал вытирать руку о платок, который достал из кармана. Оливия изумлённо посмотрела на священника. — Впервые увидела посвящение мертвецов... С того дня Окари был записан в реестр посвящённых. Окари - Винсент Ирэн. Больше никто не боялся его смерти. Для всех он уже был мёртв. Конечно, в итоге скрыть этот ночной инцидент от Агаты не удалось. Женщина была в ярости. Как глупые суеверия довели до такого. — Окари, милый, то, что с тобой сделали, незаконно. Понимаешь? — Директриса нежно гладила голову ребёнка, который совсем не обращал на неё внимания. Она пыталась с ним поговорить уже минут двадцать. Но он только молча рассматривал брошь, которую ему дал священник. Агата набрала в грудь воздуха. — Сначала детишки узнают религию и только с четырнадцати лет принимают решение: согласиться или нет. — тело её слегка нагнулось в попытке посмотреть в глаза сидящего на кровати ребёнка. — То, что этот обряд провели, - это просто уловка... Дыра в законе. Это обязательно исправят... Агата сама не понимала, зачем оправдывает законодателей. Но была главная проблема... — Малыш, так как тебя посвятили, теперь только ты имеешь право отказаться от проведённого ритуала и потребовать, чтобы тебе провели правильный обряд с выбором имени... — она убрала руку с его макушки и стала нервно теребить одежду. — Я бы сама с радостью бы тебе это всё отменила, но по правилам церкви это должен сделать ты... Так что... — Не хочу. — вдруг сказал Окари, не отрывая взгляда от броши. Красивое украшение в виде полумесяца. Крохотные худые пальчики продолжали тереть его, будто это невероятное сокровище. — Почему? Окари, ты не понимаешь значение этого имени. Я объясню. — Пустой. Это значит пустой. Послышался тяжёлый вздох. Агата не знала, как правильно подобрать слова. — Это так, но это что-то наподобие титула. Например, у меня имя Агата, оно есть в святой книге и дано в честь Агаты Пайс, женщины, которая дала кров осиротевшим детям после великого бедствия... — она смотрела куда-то вдаль, будто вспоминая что-то. — Понимаешь, Окари, когда ты принимаешь веру, то служитель церкви беседует с тобой. Очень-очень долго разговаривает. Затем даёт список имён и просит изучить их историю, именно так ты и выбираешь имя. Мне повезло, мои родители попали в яблочко, так сказать, и я даже не брала второго... Увы, Окари так и не поднимал глаз на Агату, продолжая глазеть на новую вещицу. — То имя, что дали тебе... Его дают тем, кто покинул этот мир, и его имени не узнали, — она говорила с трудом. Ей было больно осознавать, что этот ребёнок подвергся столь унизительному и глупому процессу. — Я не хочу его менять. Это были последние слова Окари для Агаты на сегодня. В душе эта кроха уже всё решила. И его мысли направлены только на то, что всё наконец стало правильным. Он продолжал гладить эту брошь. Украшение, что теперь хоть как-то связывало его с Айдэсом. И хоть смысл всего этого был ужасен, Окари был счастлив. И она стала подписью в конце документа. ***Пункт 1: Условия действительности договора. 1.1 Договор вступает в силу с момента его осознания и принятия Субъектом А. 1.2 Для вступления договора в силу необходимо соблюдение следующих условий: а) Субъект А полностью осознаёт и принимает факт своей ошибочности как акт воли Субъекта Б. б) Субъект А делает добровольный и окончательный выбор в пользу прекращения своей жизнедеятельности в соответствии с условиями договора. Пункт 2: Обязанности сторон. 2.1. Обязанности Субъекта А: 2.1.1. Субъект А обязуется оказывать всю необходимую помощь любым объектам мира Субъекта Б, которые в нём нуждаются и находятся в радиусе его физической и ментальной досягаемости. 2.1.2. Субъекту А запрещается причинять любой вред (физический, ментальный, эмоциональный) объектам, проявляющим нужду в нём. 2.1.3. Субъекту А запрещено намеренно искать и создавать ситуации с нуждающимися объектами с целью искусственного продления срока действующего настоящего договора. 2.2. Обязанности Субъекта Б: 2.2.1. Субъект Б не обязан и не вправе целенаправленно предоставлять Субъекту А объекты, нуждающиеся в помощи. Процесс выявления таковых должен быть естественным и хаотичным, без вмешательства Субъекта Б. 2.2.2. Субъект Б обязан засвидетельствовать факт выполнения Субъектом А всех условий договора и осуществить акт Прекращения. *** Чувство никчёмности съедало Окари.  Теперь он не был нужен няням. Разговоров о нём больше не поднималось. А после скандала и последующего увольнения Оливии всем работникам стало страшно даже пискнуть рядом с Окари.  Источник информации о внешнем мире был потерян.  Каждый день он любовался чудесной брошью, что была ему дарована. Вещь, которая доказывала, что он — часть системы. Вещь, которая давала смысл.  Но брошь не могла дать главного — чувства нужности.  Возможно, украшение и нуждалось в том, чтобы его носили, но это было совсем не то.  «Меня бросили, потому что я был не нужен…»  Такие мысли всегда посещали его голову, стоило только остаться одному.  Злобы и обиды на родителей не было. Можно сказать, что Окари винил себя в этом, ему казалось, будто он родился без необходимости.  К счастью или к сожалению, но, когда в стенах его комнаты ещё царили сплетни, он услышал некоторые интересные слухи.  «Его же подкинули, так ещё и к двери задней. Да-да, помнишь, тогда ещё дождь поливал, как из ведра.»  Окари подкинули к запасному выходу приюта в дождливый день.  «Я слышала, он слабый с рождения был. Сам посуди, новорождённого в каких-то тряпках в такую холодину оставить у двери.»  И он был таким с самого рождения.  Конечно, всё это было просто слухами, но они складывали некую картину в голове мальчишки. И она буквально кричала о его бесполезности.  Однако в душе ребёнка теплилась надежда услышать, что он был желанным. Просто так сложились обстоятельства.  И, собрав всю храбрость, что была в этом крохотном теле, он решился узнать это.  — Мэм, я хочу спросить, — вежливо начал шестилетний Окари.  — Что же ты хочешь узнать? — игриво улыбнулась Агата мальчишке.  — Почему… — вдруг он посмотрел на свои руки. Он нервно гладил ноготь большого пальца. — Почему я здесь? Почему родители оставили меня? — резко подняв голову, спросил Окари.  Директриса была, несомненно, обескуражена. В голову так сразу ответ и не пришёл. И какое-то время на её лице только читалось непонимание и печаль.  Но, выдохнув, женщина решилась ответить.  — Окари, у каждого ребёнка своя история попадания в это место, — она скрестила руки на груди. — Но я не могу сказать тебе, почему твои родители оставили тебя.  — Я был им не нужен, да? — несмотря на улыбку на детском лице, в глазах читалась не просто грусть, а беспросветная печаль. Её слова разбили его сердце.  — С чего ты это взял? — засуетилась Агата, нежно обняв ребёнка. — У них могли быть свои причины.  Мальчик вновь перестал отвечать на вопросы женщины.  Он только убедился в своей теории.  «Я не нужен. Я никому не нужен».  Когда тишина окутывала его, в мыслях вертелось то, что плавало в его разбитом сосуде.  Он был виноват во всём. Сам факт его жизни сейчас не имел смысла.  В больном сознании ещё крошечного Окари появилась мысль:  «А что, если я ошибка?»  Он был повреждённым, сломанным и разбитым сосудом, в который заложили идеи внешнего мира. Но не внутреннего.  Оттого Окари не мог не то что защитить себя — он даже понять себя самого не мог. Ему было под силу только внешнее, только другие люди.  И маленький мальчик стал осознавать, что он — обуза.  Агата тратится на него, но её мотивы непонятны. Работники то и дело вынуждены подавать ему лекарства и еду. Сам мир вынужден ему что-то давать.  Но Окари не в силах отдать в ответ. Ему нечего отдавать.  Возможно, все эти бесчисленные мысли по ночам привели к его новой идее — полезности. Ему просто нужно понять, что от него требуется помощь. Если от тебя нужна услуга, то ты автоматически становишься желанным.  Его план был идеален, но он забыл нечто важное. Сама его жизнь отвергается не обществом, а Существованием.  Потому он не был востребован. Никем. Даже самим собой.  Ядовитая жидкость, которой был заполнен сосуд, стала вытекать из трещин, заполняя всего Окари.  Раньше он прогуливался по приюту, когда наступала ночь, чтобы никого не потревожить. Но сейчас ему с трудом удавалось подняться с кровати, чтобы умыться. Ему не хотелось двигаться, чтобы лишний раз не нарушить чей-то покой.  «Я должен исчезнуть. Меня не должно было быть.»  И постепенно его мысли становились всё деструктивней.  «Почему я всё ещё жив?»  Ему не просто не хотелось больше быть.  «Мне нужно всё исправить.»  Ему хотелось исправить ошибку, которой являлся он сам. Ему хотелось ощутить себя нужным.  Увы, откуда шестилетке знать, как умереть?  Но ему казалось, что смерть — это больно. Поэтому он отталкивался от этой глупой идеи.  В первый день он болезненно упал с кровати.  Тогда все подумали, что глупый мальчик просто во сне грохнулся. И не придали этому особого значения.  В другой день на нём увидели какие-то странные царапины.  Осмотрев ребёнка с головы до пят и его кровать, обнаружили какой-то острый осколок.  «Наверное, выпал, когда колбу вскрывали для инъекций, нужно быть осторожней.»  В следующий раз он попытался не дышать.  Но как бы сильно он ни давил на горло, с какой бы силой ни прижимал к лицу подушку, он всё равно каждый раз делал злосчастный вдох. Эти неудачные попытки были сделаны глубокой ночью, никто даже и не заметил следов на шее или охрипшего голоса. Этот ребёнок же болен, конечно, на нём будут признаки болезней.  И возможным апогеем стал отказ от еды.  Тут никто не смог закрыть глаз. Впервые за шесть лет жизни этот ребёнок вёл себя отвратительно.  Отворачивался, вертелся, капризничал. Однажды даже кинул тарелку на пол!  Окари будто подменили.  Зарывался под одеяла, словно маленький зверёныш, кричал, чтобы его оставили в покое. Никто не мог усмирить его или заставить что-то делать. И постепенно среди сотрудников былой страх перерос в злость. Агрессия по отношению к Окари, которая ранее была пассивной, теперь приняла активную форму.  Можно смело сказать, что няня Элиза просто ненавидела этого мелкого нарушителя спокойствия. Он был тем, кто запудрил мозги директрисе, отчего она даже уволила её близкую подругу Оливию. Как только Окари принял второе дарованное ему имя, страх Элизы пропал. Если даже этот ребёнок прямо сейчас умрёт — Айдэс будет в полном порядке и не уйдёт под воды морские. Именно поэтому она измывалась над ним.  Элиза была той, кто не давал договору Окари прекратить своё действие.  — Ешь, — без эмоций произнесла женщина, ставя на тумбу тарелку с не самой приятной на вид кашей.  — Я не буду есть, — но Окари был настойчив, он считал, что именно голод приведёт его к желанному покою.  Но, чтобы получить покой души, нужно пережить бурю жизни.  Вдруг дверь с грохотом закрылась, послышался щелчок — это был замок. Затем Элиза вновь подошла к тумбе, со всей силы она ударила по ней, лязг приборов обрушился на тишину в комнате.  Мальчик, который сидел на кровати и до этого вдумчиво глядевший в окно, вдруг повернулся к источнику шума. Перед его глазами уже стояла она — Элиза. Он медленно посмотрел наверх, где встретился с её далеко не добрыми глазами.  Он не успел и пискнуть, как вдруг его схватили за лицо. Пальцы болезненно давили на щёки, в попытках разомкнуть челюсти ребёнка. Окари сопротивлялся этому, как мог, но ему казалось, что ещё немного — и его ещё молочные зубы точно выпадут от этой силы.  Увы, Элиза не была готова так долго бороться. Поэтому, пока одной рукой она со всей силы пыталась разомкнуть челюсти, другой закрыла нос Окари. Он не успел задержать дыхания, отчего рефлекторно открыл рот, жадно цепляясь за воздух, но вместо него во рту оказалась холодная ложка с такой же холодной и противной кашей.  После того как пища оказалась у него во рту, она резко провела рукой по тоненькой шее. Давление было сильным сверху вниз, имитируя глотание. От боли из глаз потекли слёзы.  Убедившись, что еда была проглочена, Элиза отпустила ребёнка. Из горла вырывался хриплый, сбивчивый и мерзкий звук. Всё тело дрожало от страха, а может, оно так реагировало на пищу, что впервые попала в желудок за последние дни. Ему хотелось выплюнуть это, но как бы он ни пытался прикрыть рот, из-за чувства отвержения еды ложка каждый раз оказывалась уже во рту.  Вкус каши, смешанный с солёными слезами, был незабываемым сочетанием.  Элиза лишь приговаривала:  «Я не собираюсь лишаться работы из-за того, что ты сдохнешь.»  И стоило ей покинуть комнату, как Окари начал рыдать навзрыд. Слёзы не просто лились из его глаз, они прям-таки струились. Иногда от обиды и злости он начинал бить стену, к которой прислонялась его кровать. Порой даже кричал — это не были внятные слова, скорее просто беспомощный крик.  Элиза знала, что этот ребёнок никогда не пожалуется. Поэтому не давала себе слабину по отношению к нему.  Каждый день он мечтал не открыть глаз. Каждый день он мечтал не рождаться. Каждый день он мечтал просто исчезнуть.  Он не мог сказать, что ненавидит жить. Ему не было известно понятие ненависти. Но и не мог сказать, что любил. Ведь и этого понятия он не знал.  Сосуд, что треснул, скоро станет вновь пустым. Всё уже просочилось в Окари.  Но в один день.  В дверь постучали.  Но мальчишка уже давно не отвечал на этот звук. Он лежал в кровати, съёжившись под одеялом, и смотрел в окно. Ему было видно только голубое небо, но этого было достаточно.  Послышался скрип старой двери.  — Эй! Так я могу войти или как?! — кто-то возмущённо прокричал. По голосу казалось, что это девочка.  Окари ничего не отвечал. Какой смысл в этих ответах?  Щёлк.  Дверь закрылась.  Из груди уже готов был вырваться вздох, но нет.  — Когда с тобой разговаривают, нужно отвечать! — помимо невероятной злости в детском голосочке, можно было разобрать звуки шагов. Это говорило о том, что фигура приближается.  Но Окари и не думал сказать что-то.  — Ты придурошный или что? — она говорила так громко, что мальчику хотелось закрыть уши руками. — Я вообще-то за этой стенкой живу! И ты меня достал! Так ещё и не отвечаешь, ненормальный! — резким рывком она стянула одеяло.  Перед ней лежал мальчик. Худощавый. Нет, слишком худощавый мальчик.  Он лежал на боку, свернувшись калачиком, лицом к окну. Колени были подтянуты к самой груди, а его тонкие, скелетные руки крепко обхватывали их, будто не давая ему развалиться на части. Несмотря на то что голова была опущена, взгляд устремлялся на небо за стеклом. Просторная пижама скрывала ноги, но зато пугающе виднелись костлявые пальцы, впившиеся в ткань брюк.  Повисла тишина.  Любимый звук Окари.  — Алло, я с тобой разговариваю! — набравшись смелости, которой, скорее всего, у этой девочки было через край, она дотронулась до плеча мальчишки.  Даже такого ангельского терпения, как у Окари, не хватило, чтобы это терпеть.  — Уходи… — прошептал он, не зная, как ещё прогнать бестию.  — Чего?! Я ещё и уходить. Ты много хочешь, идиот! — на мальчика вновь обрушился град криков. — Я поговорить хочу, ты какого хера стучишь в стену?! И орёшь, как резаный, всех пугаешь!  Поза его стала чуть расслабленной, он перевёл свои зелёные глаза в сторону источника брани. Возможно, его заинтересовало незнакомое слово, а может, то, что он кого-то пугает.  — Чё ты на меня смотришь? Ты ваще видел, как няньки эти у двери дрожат, а? — вдруг незнакомку вся эта ситуация так разозлила, что она стукнула мальчика рукой по голове.  Но, чтобы добраться до неё, пришлось залезть на эту скрипучую, старую кровать.  Вдруг он зажмурился от резкого удара. Конечно, Окари было не привыкать получать за всё подряд. Но он не был готов прямо сейчас.  — Ты кем себя вообще возомнил? Я только-только засыпаю, как слышу эти крики, — девочка надула щёки от недовольства.  Теперь Окари мог её разглядеть.  Можно было сказать, что она выглядит красивой. Точнее, ему не было известно, что такое «красиво», но он часто слышал о красавицах с белоснежной кожей, голубыми глазами и светлыми волосами. Их ещё в разговорах называли «Странижцами солнца» или «Облачными рыцарями».  Эта девочка весьма точно попадала под это скромное описание. И сейчас эти огромные голубые глаза смотрели прямо на него, а тонкие светлые брови опустились к переносице, хмурясь. А на голове была какая-то верёвка или ткань.  — Вот я только выйду из комнаты, ты сразу орать начнёшь! Чё, страшно, да?! Бойся-бойся.  — Кто ты? — Окари стал приподниматься, чтобы сесть. Но выглядело это скорее жутко, будто скелет ожил.  — Еблануид! Извинись сначала!  Лицо мальчика опять скривилось в непонятках. Очередное неизвестное слово.  — Прости. Так лучше? — конечно, в голосе его не звучало даже капли сочувствия, скорее только вопрошание.  Девочка сначала недовольно надула губы, внимательно посмотрела на собеседника, сужая глаза, и выпалила:  — Ладно, не делай так больше. Я хочу отдыхать.  Теперь Окари мог внимательно и спокойно её осмотреть. На голове была не просто ткань, а бинт. Девочка была хорошенько забинтована, а под подбородком виднелся бантик.  — Я твоя соседка, я живу за этой стенкой, — на лице её читалось непонимание, ей не было ясно, как вести себя с человеком перед ней. — Меня зовут Шинджи! Как зовут тебя?  — Меня зовут…  «А как меня зовут?»  Вдруг он сам запутался: а какое имя его теперь настоящее? Или нужно называть два имени? А может, только дарованное или, наоборот, то, с каким родился?  — Ты чё, своё имя забыл? — заметив паузу в разговоре, спросила девочка.  — Меня... Меня зовут Окари… Винсент? Окари-Винсент, наверное?  Шинджи подозрительно посмотрела на мальчика, но она не хотела его допрашивать. Раз он даже своё имя с трудом назвал, то чего от него ожидать.  Они какое-то время молчали.  К Окари редко заходили. Нет, не редко. А никогда.  Как себя вести сейчас, ему не было известно. Он только мог тупо смотреть то на свои руки, то вдруг украдкой смотреть на гостью.  Послышался вздох.  — Я вчера всё видела.  — Всё видела?  — Да. — Шинджи набрала воздуха в крошечную грудь. — Я давно слышала, как ты шумишь. И я хотела вчера поговорить, но дверь была закрытой, и я заглянула в дверную скважину.  Его лицо не выражало ни удивления, ни грусти, ни стыда. Он продолжал смотреть этими пустыми зелёными глазами прямо на неё. По коже пробегали мурашки.  — Я так поняла, ты никому об этом не рассказал, — этот взгляд был ей противен, поэтому она отвернулась. — Но тебе нужно об этом рассказать, потому что это ненормально, когда так поступают с детьми! Вот!  Как бы горделиво Шинджи ни чувствовала себя сейчас, Окари совсем не мог понять её.  — Зачем?  — Ка-ка-как зачем?! — у неё аж голос дрогнул от такого вопроса. — Для того, чтобы её наказали!  — Я не хочу, чтобы её наказывали…  — Тебе понравилось то, что с тобой вчера сделали? Ты типа извращуга?  — Я не знаю, что ты сказала… Но наверное? Я не знаю, понравилось ли мне? Наверное, нет?  Она долго пялилась на него. От удивления даже рот слегка приоткрылся, Шинджи не была готова к такому ответу.  — Ты хоть на что-то можешь ответить нормально?  — Нормально?  — С тобой невозможно разговаривать… — оставалось только выдохнуть. — Почему ты не хочешь, чтобы её наказали? Она же заслужила это!  — Потому что тогда я принесу опять проблему. — Окари печально опустил голову. — Я не хочу больше приносить проблем.  Девчушка почесала затылок, задумавшись.  — И давно ты тут? — другого вопроса она не смогла придумать, а тишина, которая наступала время от времени, её бесила.  — Я не помню. Мне кажется, я в этой комнате уже всю жизнь.  Голубые глаза бегали по силуэту собеседника, и на самом деле весь её вид вызывал множество вопросов: «Он чем-то болен? А я заражусь?», «Выглядит худым, почему?», «Поцарапанный, а ведь из комнаты не выходит», «Почему такой заторможенный?».  И она решила задать хотя бы один вопрос.  — Почему ты такой худой?  — Я не ем.  Вдруг лицо Шинджи скривилось от вопросов, которых возникло ещё больше после этого очевидного ответа.  — Почему?  — Я хочу умереть.  Голос его звучал настолько спокойно и обыденно, что девочка не могла скрыть шока на своём лице.  — Зачем?  — А зачем мне жить?  Не успела она дать хоть какого-то ответа, как вдруг мальчишка продолжил мысль:  — Я не приношу пользу. Доставляю только всем проблемы. Я не нужен.  Слова из него выходили как по маслу. В них не было сожалений или боли. Ему не было жалко себя, произнося эти слова. Они казались Окари обычными, простыми фактами.  — Ты не хочешь жить, потому что ты никому не нужен? — решила переспросить Шинджи.  В ответ мальчик кивнул. И его пустые глаза вновь устремились на неё. Будто перемывали каждую её косточку.  — Тогда… — она задумалась, уводя взгляд куда-то наверх и протяжно говоря. — Тогда ты нужен мне!  В глазах Окари не появилось радости, скорее скепсис. Но Шинджи продолжила:  — Мне нужен здесь друг! Видишь, я нуждаюсь в тебе прямо сейчас, разве это не подходит?  Очи юнца забегали из стороны в сторону. Это первый раз, когда он услышал что-то подобное. И ему не было известно, что сказать или как себя вести. Неужели он оказался кому-то нужен?  Он не был в праве отказаться…  ***2.3. Особое условие – Субъект «Свет».  Объект Субъекта Б, условно именуемый Субъектом «Свет», признаётся особым исключением. По отношению к нему действия пунктов 2.1.1. и 2.1.2. являются бессрочными и продолжаются до момента, пока Субъект «Свет» не прекратит нужды по отношению к Субъекту А. ***С того дня Шинджи приходила регулярно, а Окари добросовестно исполнял роль друга. В основном его задача сводилась к внимательному выслушиванию того, что говорила девочка. Во время этих разговоров мальчик всегда наблюдал за ней, пытаясь понять, что она испытывает в тот или иной момент, как изменяется выражение её лица в зависимости от темы. А когда оставался один, то пробовал повторить её выражения, рассказывая самому себе что-то.  Однажды девчушка пришла в приподнятом настроении. Несмотря на то что в улыбке не хватало нескольких зубов, она всё равно выглядела очаровательно. Шинджи очень гордилась собой, ведь после их странного разговора Окари стал вести себя гораздо лучше. Даже работники приюта ежедневно благодарили её и отмечали невероятную красоту.  Если кратко – она стала любимицей приюта.  — Долго планируешь здесь валяться? — нагло спросила девица, вальяжно расхаживая по комнате.  — Я не знаю, — другого ответа у него, увы, не было. Она громко вздохнула.  — Знаешь, я постоянно спрашиваю у тебя что-то, а ты никогда у меня не спрашиваешь, — Шинджи уселась рядом с Окари. Она резко сократила расстояние между ними, ещё немного — и их лбы точно бы столкнулись. Но Шинджи лишь внимательно смотрела в зелёные глаза перед ней, слегка наклонив голову в сторону. — Тебе не интересно? Окари также без стеснения смотрел в её глаза.  — Почему? — на секунду его очи посмотрели куда-то в сторону, а затем вновь на девицу. — Ты хочешь, чтобы я что-то спросил?  — Да!  Девочка отодвинулась в ожидании желанных вопросов. Ей даже не удавалось скрыть довольной улыбки на лице.  — Тогда… — он барабанил пальцами по своим губам, думая о вопросе. — Что такое: «Еблануид» и «Извращуга»? Что ж… Шинджи была разочарована этими вопросами. И весь её вид об этом говорил.  — Ну… Обычно говорят, что это «плохие слова», — девочка сделала жест кавычек. — Но я так не думаю, мой папа всегда их говорил, и я буду говорить! Вот так вот.  — «Плохие слова»?  — Знаешь, типа «дурак» или что-то вроде того, — пока она поясняла, то активно жестикулировала рукой. Шинджи точно считала себя экспертом в обзывательствах.  — Хорошо, я, наверное, понял тебя, — после этого Окари вновь стал рассматривать девочку, и теперь в его голове всплыл очевидный вопрос: — Почему у тебя забинтована голова и как ты сюда попала? Структура мира в глазах юнца была простой: если ты не нужен, то попадаешь в детский дом. Но девочка упоминала папу; возможно, с ним что-то случилось? Не может же она быть никому не нужна. Вдруг повисла тишина. Девочка стала нервно перебирать кусочек одеяла, то растягивая, то сжимая его. А иногда сильно комкая с такой силой, что руки начинали трястись.  — Я… Мне… Я… — она что-то мямлила, не зная, с чего и начать. — Больно… Мама… — Шинджи опустила голову, и из её глаз стали литься слёзы. Она плакала так тихо, что сразу и не было понятно, плачет ли она. — Холодно… Холодно…  После этого из её уст повторялось только это слово, пока на одеяле появлялось одно маленькое мокрое пятно за другим.  От этой картины сердце Окари защемило. Он понимал, что если кто-то плачет, то ему больно или плохо. В конце концов, он сам часто плакал по этим причинам. Но что делать в такой ситуации – ему не было известно.  Опираясь на логику, он подумал, что, раз Шинджи холодно, то её нужно согреть. Но как её согреть? Взяв в руки одеяло, которое лежало с его стороны, он растянул его как мог, а после крепко обнял им Шинджи.  Этот резкий, но тёплый жест вытащил её из печального транса. Чувство безопасности охватило её, и напряжённое тело вдруг обмякло.  Одной рукой она вытирала слёзы со щёк, нежно улыбаясь.  — Ладно, я сама попросила тебя задавать мне вопросы, — рассмеялась Шинджи. — Я разозлила папу, и он бросил в меня бутылку. Поэтому у меня перевязана голова. Глупо, правда? — она снова попыталась засмеяться, но Окари смотрел на неё такими печальными глазами. Было ясно, что он не оценил юмора. — Тогда я побежала к Геле, это моя подружка, живёт недалеко от нас. Я хотела попросить, чтобы они мне помогли, но её мама вызвала полицию. И поэтому меня отправили сюда.  — Твоего папу теперь накажут за это? — вдруг спросил Окари.  — Наверное, он поступил неправильно… — её взгляд устремился куда-то за пределы окна.  — Сейчас же зима, — он тоже посмотрел на пейзаж за окном. Уже лежал пушистый снег. — Тебе было очень холодно бежать до подружки?  — Да, — ответила Шинджи, зарываясь в одеяло. — Было очень холодно. Он был искренне шокирован тем, какой Шинджи была сейчас. Она была честной. Ни гордости, ни крикливости, ни самолюбования, даже её ярости не было.  И в этой честности Окари видел, какая она сильная и невероятная. То, как она, несмотря на боль и холод, добежала до помощи, то, как дорожила своей жизнью, — всё это восхищало его.  Ведь ему не было знакомо это чувство. Казалось ему, что так он познаёт мир — через других. Солнце сменялось луной, луна — солнцем. Даже на голове девочки больше не было повязки, отчего красота её цвела пуще прежнего. Утончённая, будто фарфоровая куколка, с голубыми, как сам океан, глазами и волнистыми белыми волосами, что были подобны морской пене. Каждый в приюте считал её красавицей, хоть и характер её был скверным, да и нравилось ей отвратительное. Но, несмотря на это, все тянулись к ней, ведь она была так прекрасна; сам факт её чудной внешности затмевал все минусы.  Окари тоже не отставал. Здоровье хоть и было до сих пор шатким, но выглядел он намного лучше. Теперь он не был живым скелетом. На щеках даже проступал румянец. Но самым главным изменением стала подготовка к школе. Увы, из-за плохого здоровья ему не удалось осенью поступить в школу, но в связи с улучшением его состояния ему наняли учителя. Несомненно, это было идеей Агаты, потому она и оплачивала своё желание. Педагог же очень хвалил ребёнка, отмечал, что, если обучение будет проходить в том же темпе и они будут учить без каникул, то мальчик может гарантированно поступить сразу во второй класс. Счастью Агаты не было предела. Это были действительно хорошие новости. Для занятий в комнате, где жил Окари, поставили небольшой письменный стол и стул, а для преподавателя принесли хорошее кресло из кабинета Агаты.  Конечно, оставалось загадкой: почему она всем осыпала это дитя? Но кто мы такие, чтобы задавать ей подобного рода вопросы. Стоило учителю шагнуть за порог комнаты, как туда бежала Шинджи. Её душа ликовала в этом месте, оно было подобно сцене, где есть один зритель. Девочка очень любила читать стихи, танцевать, иногда петь перед Окари. Зритель, что не осудит и восхищённо похлопает, – лучший зритель. Но, помимо этого, ей просто было отрадно быть там; очень мирно было в этой комнате. Эти двое могли даже не говорить, а просто сидеть рядом, и даже неловкости не было. И сегодня она вновь посетила эту комнату, причём без стука и с громким грохотом двери.  — Новостная сводка! Новостная сводка! — закричала Шинджи, подбегая к кровати Окари. Мальчик внимательно читал очередной учебник, но оторвался, как только девчушка вошла в комнату.  — Что-то случилось?  — Новостная сводка! «Неужели зерно придётся покупать у Хосимы?!»: лучшие фермеры Айдэса о ситуации на полях! В этом году наши аграрии показали рекордные показатели, работа на полях кипит. Но благословение ли это или проклятие? Ведь объем выращенного зерна по сравнению с прошлым годом вырос на 123%! Увы, но, несмотря на шикарные показатели, цена на зерно стремительно падает. Фермеры продают бизнесы или признают себя банкротами. Специалисты отмечают, что если это продолжится, то Айдэс будет вынужден закупать зерно за границей. Далее мнение эксперта… — вдруг выпалила девчушка, будто ведущая новостей.  Окари уже и не удивлялся её разнообразным выходкам.  — Ты это только что выдумала?  — Нет! Прочитала в газете!  — Так быстро всё запомнила? — изумлённо спросил Окари. Она смутилась, почесала затылок и улыбнулась.  — Я читаю медленно и запинаюсь, но память у меня просто шикарная!  Она села рядом и стала разглядывать учебник, который мальчик убрал, пока слушал эту новостную сводку.  — О! У нас был такой учебник в прошлом году, — вдруг книжечка оказалась в её руках. Она небрежно листала страницы, разглядывая оставленные заметки карандашом.  Как вдруг дружелюбную атмосферу нарушили.  В дверном проёме было видно три мальчишеские головы. Вид их не был доброжелательным.  — Эй! Джи-Джи, чё ты с этим убогим сидишь?! — закричал мальчик, который выглядел наиболее угрожающе. Кажется, он был главным в этой крохотной компашке.  — Да-да, лучше бы с нами поиграла, — запищал второй.  — Ещё заразишься от него чем-нибудь, — брезгливо завопил третий.  Эта троица раздражала Шинджи. А что касается Окари, тот не обижался и не злился, скорее ощущал гнетущую атмосферу.  — А ну, пошли на хер! — крикнула девочка в своей привычной манере. Ещё немного — и она бы, подобно животному, зашипела.  — А мы расскажем, что ты матом ругаешься!  — Да-да. Тебя накажут!  — Снова накажут. Не сможешь больше к аборигену приходить!  Что ж, обстановка действительно накалялась. Единственным способом защиты для Шинджи был крик; обычно, когда из уст ребёнка вырывалась брань, многие остолбеневали, обдумывая произошедшее. А девчушка в это время могла улизнуть. Но когда бежать некуда, она пыталась ранить или прогнать.  Окари осторожно дотронулся до пылающей от гнева девочки. Его холодная рука моментально привела её в чувства. Голубые глаза вдруг приклеились к тому, кто тихо просил внимания.  — Лучше уйти, — прошептал Окари.  Но он точно не знал, что эти слова возымеют иной эффект.  — Не указывай мне! — вдруг с такой громкостью закричала Шинджи. Вместо того чтобы остыть, она только взбесилась сильнее. В фантазиях своих у неё даже волосы встали дыбом от этих негативных чувств.  Троица залилась смехом.  — Даже до чужого дошло, что ей валить надо!  — Вылитый хошимец! Ему сразу бежать, ха-ха!  — Джи-Джи… А мы говорили, что рождённый в уродской стране уродом и останется!  И пока на лице Окари был немой ужас оттого, что на него накричали, а комната постепенно наполнялась злым и едким смехом, злоба девочки начинала пылать всё сильнее. Сначала в одного из мальчишек со всей силы прилетел учебник, что был в её руках.  Бросок был точно в цель. Один из грубиянов повалился назад, тихо всхлипывая; кажется, книга попала ему по носу.  Но это было не последним, что Шинджи сделает.  — Ненормальная, ты чё творишь?! — зашипел «главный». — С придурошным повелась и всё? Теперь тоже не все дома, да?  — С чего вы его чужаком считаете?! — её тонкие, но такие сильные руки обхватили Окари, прижимая к себе. — Чем он от вас отличается?!  — Мы по-твоему слепые, что ли? — мальчик показал пальцем на «чужака». — Если ты не видела шимских уродцев, то не наша проблема, больная.  — Окари, кто твои родители, ответь и докажи им, что ты не чужак! — закричала Шинджи. Но ему нечего было сказать.  — Я не знаю… Я же тут с рождения, — неуклюже ответил мальчик. Как вдруг в комнате повисла тишина.  Никто не понимал, к кому теперь приписывать Окари. Выглядит, как из Хосимы, но родился и воспитывается в Айдэсе. Дело ли только во внешности или ещё и в имени?  В мгновение ока светловолосая девица подскочила и направилась к группке мальчишек. И, как бы Окари ни пытался её остановить, он не мог перестать видеть, как, подобно огню, она источает свет. Его не видели остальные. Только Окари мог заметить это, ведь сама жизнь светилась в ней.  Немое восхищение. Тихое волнение было в груди мальчишки. Ведь подруга не только цеплялась за свою жизнь, но и за чужую. Её стремление жить, её жизнь — оно было действительно самым ярким из всех.  Всё бы точно дошло до мордобоя, если бы не подоспевшие воспитатели, которые разняли и уняли детей.  Этот разговор стал для кого-то уроком, для кого-то открытием. А для Окари — подтверждением.  С того дня в открытую его больше никто не гнобил и не обижал. Всем всё ещё не было понятно, к кому его причислить, поэтому старались игнорировать.  Но и в здоровье мальчишки появились улучшения; этой весной, в самый тёплый день, ему удалось покинуть эту комнату. Наполнить лёгкие свежим воздухом, посмотреть на листочки и почки близко. И ощутить запах моря с ноткой свежести весны.  Слабое тело и неопределившийся статус не позволяли ему принять участия в самых весёлых играх, но Окари этого и не надо было. Ему было интереснее смотреть и слышать остальных, чем участвовать самому. Он удобно устроился под деревом.  К сожалению, подруга его выглядела не в своей тарелке. Его глаза бегали от Окари до группы детей, которые прыгали через скакалку. Вновь на Окари, затем на скакалку. И так по кругу.  Как никто другой, мальчик осознавал свою никчёмность. Ему казалось, что её печальный взгляд был вызван его присутствием. Он тихо окликнул её, улыбаясь, но Шинджи не ответила.  — Шинджи, ты меня слышишь?  — А? Что, прости, я отвлеклась… — девочка печально опустила голову, ощущая груз вины.  — Я говорю: чего тебе со мной сидеть — попрыгай! — наверное, Окари скорее напоминал старика, который уговаривал внучку поиграть, чем маленького мальчика.  — Как, но я же обещала, что буду играть с тобой сегодня, — она качала головой из стороны в сторону, отрицая.  — Поиграй. Устанешь – придёшь ко мне, — продолжал он гнуть свою линию.  Но, кажется, в душе Шинджи было смятение; она долго молча смотрела на Окари. Он улыбался. Просто улыбался.  И она бы долго стояла, решаясь, как вдруг девочки, которые играли рядом, позвали её с собой. Её голова быстро повернулась в сторону источника звука, а затем вновь к Окари. В её глазах будто читалось: «Прости».  Но он просто кивнул.  И она убежала, оставив его с самим собой.  С каким же упоением сломанный сосуд смотрел на удаляющийся источник света. Она была самым ярким человеком в его жизни, в не такой уж длинной, но всё-таки жизни. Ему нравился этот свет. Он не летел на него словно мотылёк, не хотел жадно поглотить, не упивался завистью. Это было сродни наблюдению за огнём или морем.  Сломанный сосуд не починить, в него уже не залить нового. Он сломанный, дырявый и покрытый трещинами, но держался, ещё не превратился в груду осколков. Но сквозь его трещины проникал свет.  ***Пункт 3: Прекращение действия договора и единовременный платёж.  3.1. Прекращение бытия.  3.1.1. Договор прекращает своё действие, а прекращение жизни Субъектом А наступает автоматически по достижению критериев выполнения (пункт 2.1.3).  3.1.2. После прекращения действия настоящего договора Субъект А вправе выбрать время, место и метод прекращения жизни, если это не противоречит пункту 2.1.2.  3.1.3. Субъект А не имеет права прекращать действие договора в одностороннем порядке до наступления условий и указаний.  3.1.4. Досрочное прекращение действия договора происходит по внешним причинам. Договор будет считаться выполненным, если Субъект А умрёт по не зависящим от него причинам (несчастный случай, действия третьих лиц и т.д.).  3.1.5. Субъект Б имеет право на расторжение договора в одностороннем порядке, если Субъект А нарушит свои права и обязанности, изложенные в пункте 2.1.  3.2. Единовременный платёж  3.2.1. Субъект А признаёт, что в момент принятия условий договора (пункт 1.2) им вносится единовременный платёж.  3.2.2. Под единовременным платежом понимается: передача Субъекту Б врождённых способностей Субъекта А. Таких как: формирование глубоких романтических и семейных привязанностей, способность испытывать личное, эгоистичное счастье, основанное на собственном благополучии.