Глава 19. Обретение дома

Утро после неожиданного приезда Эммы и Лии было наполнено таким светлым, домашним хаосом, которого так не хватало стерильной московской квартире. Первым проснулся Александр. Он лежал, не открывая глаз, прислушиваясь к непривычным звукам. Не к гудению города, а к ровному дыханию Эммы рядом и доносящемуся из детской сонному бормотанию Лии. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо. Они были здесь. Под одной крышей. Навсегда. Он почувствовал ее взгляд и открыл глаза. Эмма лежала на боку и смотрела на него, а в ее глазах плескалась тихая, глубокая радость. — Доброе утро, — прошептала она. — Доброе утро, моя храбрая, — он протянул руку и провел тыльной стороной ладони по ее щеке. — Ты не представляешь, как я счастлив. До кончиков пальцев. До последней клеточки. В этот момент дверь в спальню скрипнула, и на пороге появилась Лия, вся взъерошенная, с плюшевым драконом в обнимку. — Можно к вам? — прошептала она, потирая кулачком глаз. — Конечно, можно, солнышко, — Эмма приподняла одеяло, и девочка втиснулась между ними, теплая, сонная и безмерно довольная. Они лежали втроем, сплетясь руками и ногами, и просто слушали, как начинается новый день их общей жизни. Александр целовал то макушку Лии, то волосы Эммы, и его переполняло чувство такого полного, такого абсолютного счастья, что ему казалось, он вот-вот взлетит. За завтраком царила оживленная суета. Лия с важным видом «помогала» Александру готовить яичницу, а Эмма накрывала на стол, с улыбкой наблюдая за их возней. — Так, — сказал Александр, когда они наконец сели за стол. — У меня сегодня съемки. Смотрим оценки от телезрителе за 24 выпуск. Лия надула губки.— Опять уезжаешь?— Не «опять», — поправил он, отламывая для нее кусочек тоста. — Это моя работа. И знаешь что? — Он перевел взгляд с дочери на Эмму. — Я хочу, чтобы вы сегодня поехали со мной. Эмма удивленно подняла бровь. — В готический зал? На съемки? Саша, мы будем только мешать. Там же такая суета… — Именно поэтому я и хочу, чтобы вы были там, — перебил он ее, его взгляд стал серьезным. — Раньше я шел туда как на поле битвы. Один. Сейчас я хочу идти туда, зная, что моя семья ждет меня за кулисами. Что у меня есть тыл. Что после самого тяжелого дня я вернусь не в пустую гримерку, а к вам. Пожалуйста. В его просьбе не было требования. Была надежда. И Эмма это почувствовала. Она посмотрела на Лию, которая уже вся засияла от предвкушения чего-то нового. — Ну что, котенок, хочешь посмотреть, где работает папа? Увидеть настоящий готический замок? — Да! — закричала Лия. — И привидений! Там есть привидения, папа? Александр рассмеялся.— Привидения есть, но они очень воспитанные. Без моего разрешения никого не пугают. Договорились? — Договорились! ————————— Дорога до павильона была похожа на небольшое приключение. Лия прилипла к окну машины, рассматривая незнакомые московские улицы. Александр, сидя рядом с водителем, время от времени оборачивался и ловил взгляд Эммы. Он улыбался ей своей особой, мягкой улыбкой, и в его глазах читалось: «Спасибо, что ты здесь». Когда машина подъехала к знакомому зданию Стахеева, Эмму снова, как и в первый раз, охватило легкое волнение. Но на этот раз это было волнение от предвкушения, а не от страха. Их встретил Олег, сияющий, как новогодняя елка. — Ну вот и наше пополнение! — воскликнул он, распахивая объятия сначала для Лии, потом для Эммы. — Добро пожаловать в наше сумасшедшее семейство! Лия, принцесса, готовься, сейчас дядя Олег покажет тебе, где водятся самые вкусные пирожные! Олег повел их через лабиринт коридоров, полных осветительных приборов, кабелей и суетящихся людей. Лия шла, широко раскрыв глаза, крепко держа Александра за руку. И вот они вошли в знаменитый готический зал. Эмма замерла на пороге. Это было именно то место, которое она видела с экрана тысячи раз. Высокие сводчатые потолки, витражи, мраморный пол. Но вживую оно производило еще более сильное, почти давящее впечатление. Воздух был густым, наполненным запахом старого камня, пыли и чего-то еще, неуловимого — энергии, напряжения, множества людских эмоций. В зале уже находились участники. Виктория Райдос в своем алом платье, сосредоточенная и прекрасная. Дмитрий Матвеев, что-то тихо обсуждающий с ассистентом. Надежда Шевченко, с непроницаемым лицом смотрящая в пустоту. Когда Александр вошел в зал с Эммой и Лией на руках, наступила секундная пауза. Все взгляды устремились на них. Эмма почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Но Александр держал себя с такой естественной уверенностью, что ее нервозность тут же улеглась. — Коллеги, позвольте представить, — его голос уверенно прозвучал под сводами зала. — Моя семья. Эмма. И наша дочь, Лия. Первой среагировала Виктория. Ее лицо озарила теплая, искренняя улыбка. Она подошла к ним, и ее платье зашуршало по каменному полу. — Наконец-то, — сказала она, обращаясь к Эмме. — Мы уже начали думать, что он нас просто дурачит, и выдумал вас. Очень приятно. Я Виктория. Ее рукопожатие было дружелюбным. Эмма почувствовала исходящую от нее мощную, но добрую энергетику. — Очень приятно, Виктория. Я… я много о вас слышала. — Не верьте ни слову, — подмигнула Виктория, и ее глаза весело блеснули. — Он, наверное, рассказывал, что я страшная конкурентка, которая хочет его съесть. На самом деле, я просто восхищаюсь его упрямством. А это чудо? — она обратилась к Лие, которая прятала лицо в плече у Александра. — Я не чудо, я Лия, — буркнула девочка в его куртку. — Лия — это самое большое чудо на свете, — серьезно сказала Виктория. — Твой папа у нас тут без тебя совсем загрустил. Подошел Дмитрий Матвеев. Он был более сдержан, но в его глазах читалось неподдельное любопытство и одобрение. — Александр, — кивнул он. — Рад видеть, что у тебя есть такое… надежное тыловое прикрытие. Эмма, — он пожал ей руку. — Не обращайте внимания на нашу цирковую атмосферу. Со временем привыкаешь. Надежда Шевченко лишь издали кивнула им, но в ее обычно холодных глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Александр отвел их в гримерку. Это была небольшая комната с барной стойкой, заваленная одеждой, записями и странными артефактами. — Вот, — сказал Александр, усаживая Лию на диван. — Это наш штаб. Теперь и ваш. Вы можете здесь сидеть, пока мы будем снимать проходку, потом я вернусь и мы вместе пойдем в гот зал, чтобы снять там основную часть. Он смотрел на Эмму, и в его глазах читалась легкая тревога. Как будто он боялся, что ей здесь не понравится, что она почувствует себя чужой. Эмма подошла к нему, поправила воротник его черной рубашки, в которой он выглядел особенно загадочно и притягательно. — Иди, — тихо сказала она. — Мы будем здесь. Он наклонился и поцеловал ее. Быстро, но сильно. — Я люблю тебя, — прошептал он ей на ухо. — Больше, чем все артефакты этого мира. И он вышел, оставив их одних в гримерке. ————————— Спустя полчаса, вернулись все экстрасенсы, и поболтав немного, поправив свои прически, макияжи и тому подобное, они отправились в гот зал. Съемки начались. Эмма и Лия устроились около камер, напротив к экстрасенсам. Эмма же смотрела на них всех, и ее охватывало странное чувство. Она видела его — Александра Шепса, сильнейшего медиума. Он был сосредоточен, серьезен, его взгляд был острым, как лезвие. Он общался с ведущим, с коллегами, и в его поведении читалась уверенность профессионала, который знает себе цену. Это был тот самый человек, которого миллионы боялись и обожали. Но теперь она знала другого. Того, кто по утрам не умеет заплетать косички и боится разбудить дочь, чтобы та не расплакалась. Того, кто пишет маслом ее портреты, потому что не может иначе выразить свою боль и любовь. И этот контраст не пугал ее. Он делал его реальным. Цельным. Съемки закончилось. Они все отправились в гримерку. Эмму, решила не заходить, а осмотреть помещение вместе с Лией. Александр решил пойти вместе с ними. Он поднял дочь на руки, прижал к себе и закрыл глаза, глубоко вдыхая знакомый запах детского шампуня. Потом он посмотрел на Эмму. Она подошла к нему, не говоря ни слова, и просто обняла их обоих. Они стояли так, втроем, посреди коридора. И в этот момент не было ни экстрасенсов, ни испытаний, ни телекамер. Была только семья. И бесконечная благодарность за то, что они нашли друг друга. — Спасибо, что были здесь, — его голос был хриплым от усталости и эмоций. — Вы не представляете, как это важно. Знать, что после всего… я возвращаюсь к вам. — Мы всегда будем здесь, — тихо ответила Эмма, целуя его в щеку. — Всегда. Теперь идем домой. Твои девочки хотят устроить пижамную вечеринку с попкорном и мультиками. Александр рассмеялся, и это был счастливый, свободный смех, который, казалось, смыл с него всю налипшую за день тяжесть. — Это лучшее предложение, которое я слышал за всю свою жизнь. И, держась за руки, они вышли из дома Стахеева — не как медиум и его семья, а просто как мужчина, женщина и их ребенок, идущие домой. К своей общей, настоящей, самой важной в жизни магии. ————————— Воздух в гостиной был теплым и наполненным безмятежным покоем, который наступает только после того, как в доме засыпает ребенок. Мультики давно закончились, попкорн был съеден, а Лия, убаюканная мерным голосом Александра, читавшего ей сказку о драконе, который нашел свое сокровище, крепко спала в своей новой кроватке, уютно устроившись в объятиях плюшевого прототипа. Эмма и Александр остались вдвоем в мягком свете торшера. Они сидели на диване, прижавшись друг к другу плечами, и тишина между ними была не пустой, а насыщенной, густой от пережитого дня и безмолвного понимания. — Она так быстро уснула, — тихо произнесла Эмма, глядя в сторону приоткрытой двери в детскую. — Кажется, сегодняшний день вымотал ее даже больше, чем тебя. Александр провел рукой по ее спине, легкое движение, полное усталой нежности. — Она была настоящим героем. Вела себя в павильоне как заправская звезда. Ни капризов, ни страха. — Он помолчал, его пальцы замерли на ее плече. — А ты? Как ты себя чувствовала там, в моем… сумасшедшем мире? Эмма повернулась к нему, чтобы лучше видеть его лицо. Свет падал на него сбоку, подчеркивая усталые морщинки у глаз и упрямый изгиб бровей. Он был таким реальным. Таким ее. — Я чувствовала… гордость, — честно призналась она. — Я смотрела на тебя в гот зале и понимала, что это ты. Тот самый человек, который может видеть то, что скрыто от других. Но в то же время я знала, что это тот же самый человек, который панически боится разбудить дочь не вовремя и который пишет картины, потому что иначе не может выразить то, что у него внутри. И этот контраст… он делал тебя цельным. Настоящим. Не телевизионным образом, а живым мужчиной. Моим мужчиной. Его глаза смягчились, в них вспыхнули искорки того самого внутреннего огня, который она так любила. — Ты не представляешь, что для меня значило знать, что вы там, за кулисами, — его голос стал низким, интимным. — Раньше я выходил оттуда опустошенным. Сегодня… сегодня я вышел к тебе. И это чувство… оно смыло всю усталость, всю тяжесть. Я будто заново родился, выходя из того зала и видя ваши лица. Он медленно, почти невесомо, провел кончиками пальцев по ее щеке, от виска к подбородку. Его прикосновение было вопросом и утверждением одновременно. — Эмма… — его шепот был похож на ласку. — Ты уверена, что не пожалеешь? О том, что бросила все и приехала сюда? Она поймала его руку и прижала ее к своей щеке, закрыв глаза. — Я ни о чем не жалею, Саша. Ни об одном своем решении, которое привело меня к тебе. Да, были боль, страх, ошибки. Но они были частью пути. А сегодня… сегодня я чувствую только одно. Что я на своем месте. Он наклонился, и его лоб коснулся ее лба. Они сидели так, дыша в унисон, с закрытыми глазами. Это было даже интимнее поцелуя. — Я люблю тебя, — прошептал он, и его дыхание смешалось с ее дыханием. — Больше, чем свою жизнь. Больше, чем воздух. Ты мое дыхание, Эмма. Когда он наконец поцеловал ее, это было не стремительное нападение страсти, а медленное, вопрошающее прикосновение. Его губы мягко коснулись ее губ, давая ей время отступить, отодвинуться. Но она не отодвинулась. Наоборот, она сама сделала последний микроскопический шаг навстречу, отвечая на его невысказанный вопрос. Этот поцелуй был иным. Отличным от всех предыдущих. В нем не было ни прежней настороженности Эммы, ни отчаянной, почти болезненной хватки Александра. В нем было знание. Знание всех ран и всех шрамов, всех ошибок и всего прощения, которое им удалось найти. Это был поцелуй не влюбленных, а любящих. Людей, прошедших через огонь и вышедших из него очищенными и сплоченными. Когда они разъединились, чтобы перевести дух, их лбы снова соприкоснулись. Дыхание у обоих было сбившимся. — Я не хочу торопиться, — прошептал он, его голос дрожал от сдерживаемой эмоции. — Я хочу помнить каждый миг. Каждое прикосновение. Каждый твой вздох. — И я, — выдохнула она, ее руки все еще держались за его футболку. — Я хочу, чтобы все было правильно. — С тобой все не может быть неправильно, — он поцеловал ее снова, чуть увереннее, чуть глубже. — Все, что с тобой, — это и есть правильность. Он не понес ее в спальню на руках, как это бывает в фильмах. Он взял ее за руку и повел за собой, и его взгляд был полным такого обожания и уважения, что у Эммы снова выступили слезы на глазах. Они шли по темной квартире, освещенные лишь лунным светом, пробивавшимся сквозь панорамные окна, и ее рука в его руке чувствовала себя на своем месте. В спальне он при свете луны, пробивавшейся сквозь шторы, снова начал целовать ее — ее губы, ее шею, ее плечи. Каждое прикосновение его губ было клятвой. Каждое движение его рук, снимавших с нее одежду, было полным благоговения. Он словно разворачивал самый драгоценный подарок в своей жизни. Не было спешки. Была только нарастающая, как прилив, волна близости, которая поднималась из самых глубин их душ. Когда они наконец оказались обнаженными друг перед другом в лунном свете, он остановился, чтобы просто смотреть на нее. — Боже, ты прекрасна, — прошептал он, и в его голосе был не восторг, а почти молитвенный трепет. — Я мог бы смотреть на тебя вечность. Ее тело, которое она после родов и всех переживаний часто считала неидеальным, под его взглядом не стыдилось. Оно чувствовало себя любимым. Желанным. Единственным. Она потянула его к себе, и их тела встретились, кожа к коже. Ощущение было настолько полным, таким оглушительно реальным, что у нее вырвался тихий, сдавленный вздох. Он был теплым, сильным, и его сердцебиение отдавалось в ее груди учащенным, ровным стуком. Он покрывал ее лицо, шею, плечи поцелуями, шепча слова любви, благодарности, обожания. Его руки скользили по ее телу, не торопясь, исследуя каждую изгиб, каждую родинку, как будто заново составляя ее карту. Карту своей страны. Своего дома. — Ты помнишь, как мы встретились? — тихо спросил он, его губы были у нее на ключице. — Ты облил меня кофе, — с легкой улыбкой в голосе прошептала она, запуская пальцы в его волосы. — Это был самый лучший кофе в моей жизни, — он засмеялся, и его смех был счастливым и свободным. — Потому что он привел меня к тебе. Его ладони скользнули вниз, к ее бедрам, мягко и настойчиво направляя ее движениям навстречу ему. Не было неуверенности, не было страха. Было лишь полное, абсолютное доверие. Когда они наконец соединились, это было не взрывной страстью, а глубоким, неотвратимым слиянием. Эмма закрыла глаза, впитывая это ощущение полного единения. Это было не просто физическое проникновение. Это было возвращение. Возвращение к самой себе, к той части ее души, которая всегда была с ним связана. Они двигались медленно, в унисон, глядя друг другу в глаза в лунном свете. В этом взгляде было все их прошлое, все их настоящее и все их будущее. Боль потери Томаса и исцеление, которое они нашли друг в друге. Страх Эммы и ее смелость. Одиночество Александра и его обретение семьи. Ссора, боль, раскаяние и это чудо прощения. — Я тебя люблю, — снова и снова шептал он, и каждое слово было похоже на обет. — Я всегда буду любить тебя. Только тебя. — Я знаю, — отвечала она, обнимая его крепче, чувствуя, как на ее глаза снова наворачиваются слезы, но на этот раз — слезы чистейшего, беспримесного счастья. — Я тоже. Я люблю тебя, Александр. Мой странный, мой единственный, мой любимый. Их ритм постепенно ускорялся, подчиняясь нарастающей волне удовольствия, но даже в страсти они не теряли этой удивительной связи, этого зрительного контакта, который был для них важнее любых слов. Они словно пили друг из друга жизнь, силу, любовь, восполняя все то, что было потеряно за время разлуки. Взрыв наслаждения, когда он наступил, был не ослепляющей вспышкой, а долгим, глубоким, всеохватывающим дрожью, который исходил из самого центра их соединенных душ и разливался по всему телу, смывая последние следы напряжения, боли и сомнений. Эмма закричала, но это был тихий, сдавленный крик, который он поймал своим поцелуем. Он, в свою очередь, прошептал ее имя, и его голос сорвался, когда волна накрыла и его. Они лежали, сплетенные в объятиях, еще долго, не в силах и не желая пошевелиться. Их сердца бились в унисон, постепенно успокаиваясь. Воздух в комнате был наполнен их дыханием, их запахами, густой атмосферой только что пережитой близости. Александр лежал на спине, одна рука все еще крепко обнимала Эмму, прижимая ее к своему боку. Его другая рука лежала на ее спине, рисуя медленные, ленивые круги. — Знаешь, что я чувствую? — его голос был глухим от усталости и блаженства. — Что? — прошептала она, целуя его ключицу. — Как будто я наконец-то вернулся домой. После долгого, долгого пути. Не в квартиру. А домой. В себя. И этот дом — ты. Она не ответила. Она просто прижалась к нему крепче, зная, что никакие слова не нужны. Их тела, их дыхание, их сердца, бьющиеся в унисон, говорили сами за себя. За окном горела ночная Москва, но для них весь мир теперь помещался здесь, в этой комнате, в этом объятии. Они заснули так, не размыкая объятий, как будто боялись, что если отпустят друг друга, то это чудо рассыплется. Но чудо было прочным. Оно было построено на боли, прощении и такой всепоглощающей любви, что казалось, ничто и никогда не сможет его разрушить. Они были вместе. И это было только начало их новой, общей жизни. ————————— 26 ноября началось не с будильника, а с поцелуя. Легкого, как дуновение ветерка, в щеку. Александр приоткрыл глаза и увидел склонившуюся над ним Эмму. За ее спиной, робко выглядывая, стояла Лия, сжимая в руках самодельную открытку. — Папа, с днем рождения! — прошептала она, и ее глаза сияли от восторга и торжественности момента. — С днем рождения, любимый, — повторила Эмма, и ее губы снова прикоснулись к его щеке, на этот раз чуть дольше. Они не стали заваливать его подарками сразу, создав интригу. Завтрак прошел в веселой и шумной атмосфере. Лия то и дело перешептывалась с Эммой, бросая на отца таинственные взгляды. Александр делал вид, что не замечает, но внутри его распирало любопытство и теплое, сладкое предвкушение. Истинный сюрприз ждал его вечером. Вернувшись со съемок, которые в завершились пораньше, он застал дома тишину. Не пугающую, а звенящую от ожидания. — Эм? Лия? — окликнул он, снимая куртку.Из гостиной донеслись сдержанные смешки. Он вошел и замер. Комната была мягко освещена гирляндами. Стол ломился от угощений, но не это было главным. Посередине комнаты, на мольберте, стояла картина, накрытая тканью. Рядом, сияя во все лицо, стояли Эмма и Лия. А вокруг — самые близкие его «сумасшедшее семейство»: Олег, Виктория, Дмитрий и даже, к его удивлению, Надежда, которая смотрела на все происходящее с редкой для нее смягченной улыбкой. — С днем рождения, Саш! — хором крикнули они. Александр был тронут до глубины души. Он обнимал всех по очереди, получая шутливые подарки и напутствия. Олег вручил ему абонемент в баню «для смывания грехов и негативной энергии», Виктория — редкую старинную книгу по символизму, Дмитрий — дорогой набор для каллиграфии. Но главный подарок ждал впереди. — А это от нас, — сказала Эмма, подводя его к мольберту. Лия в нетерпении подпрыгивала на месте. — Мы готовили его все эти дни, пока ты был на съемках. Она сняла ткань. Александр ахнул. На холсте был изображен он сам. Но не «медиум Шепс» с пронзительным взглядом, а тот самый, настоящий. Он сидел на полу в гостиной, на его коленях, прижавшись к груди, спала Лия, растрепанная и умиротворенная. Одной рукой он обнимал дочь, а другую протягивал вперед, к зрителю, а точнее — к Эмме, которая стояла за мольбертом. В его глазах на портрете была не магия, а простая, безграничная человеческая любовь. Нежность. Умиротворение. Это был портрет отца, мужа, человека, нашедшего свой дом. — Мама рисовала, а я подбирала краски! — похвасталась Лия. Александр не мог отвести глаз. — Это… самое прекрасное, что я когда-либо видел, — его голос дрогнул. Он обнял Эмму и прижал к себе Лию. — Спасибо. Это самый дорогой подарок. Потому что это — я. Настоящий. Вечер продолжился за столом, полным смеха, историй и тостов. Виктория, разгоряченная вином, рассказывала забавные случаи со съемок, Олег парировал своими байками, Дмитрий вставлял меткие комментарии. Даже Надежда ненадолго раскрылась, рассказав историю о своем первом «видении» в детстве. Лия, несмотря на поздний час, не хотела уходить и в конце концов уснула прямо на диване, укрытая пледами, под убаюкивающий гул приятной беседы. Когда гости разошлись, и в квартире снова воцарилась тишина, Александр и Эмма убрали со стола, двигаясь в слаженном, привычном уже танге. Они стояли у панорамного окна, глядя на уснувший город. Александр обнимал Эмму сзади, его подбородок касался ее макушки. — Ты уверена, что это не сон? — тихо спросил он. — Этот день. Они. Ты. Эмма положила свою руку на его, сцепившиеся на ее талии. — Это не сон, Саша. Это твой день рождения. Первый из многих, которые мы проведем вместе. — Знаешь, какой подарок для меня самый главный? — он повернул ее к себе. — Ты. Вы с Лией. Вы — тот самый артефакт, который я искал всю жизнь, даже не зная об этом. Вы — мое величайшее сокровище. Они не спеша двинулись в спальню, оставив за спиной огни города и тихий, наполненный любовью дом. 26 ноября подходило к концу, но ощущение праздника, подаренное простым человеческим счастьем.