Глава 38. Утро, пахнущее счастьем

Утро. Кухня. Летний солнечный луч, настойчивый и золотой, как расплавленный мед, пробился сквозь густую листву старого клена за окном, словно прорвавшись сквозь изумрудный свод. Он упал на кухонный стол, рассыпавшись по его деревянной поверхности живыми, танцующими зайчиками, которые прыгали по глянцевым бокам вазочек, краям тарелок и сияющей столешнице. Следующее утро после столь эмоционально насыщенного дня началось не с привычной сонной, липкой от жары дремы, а с живой, теплой и по-домашнему хаотичной суеты, наполненной смыслом и предвкушением. Кухня, наполненная утренним свежим воздухом, струящимся из распахнутого настежь окна, стала самым настоящим эпицентром этого нового мира, который только начинал выстраиваться, пахнущий терпким кофе, спелыми ягодами, сладкой пудрой и безграничной надеждой. Мирослава и Кристина, словно два слаженных генерала на мирном, но ответственном «пищевом фронте», командовали всем процессом, двигаясь в идеальном, отточенном танце друг вокруг друга, интуитивно предугадывая каждое движение. Воздух в комнате был густым, сладким и невероятно вкусным, почти осязаемым. Он был наполнен до самого потолка соблазнительным, сдобным ароматом свежеиспеченных вафель, которые Мира с завидным, врожденным мастерством выпекала по своему фирменному, секретному рецепту, хранимому в старой поваренной книге с позолотой на обрезе. К этому волшебному запаху примешивался горьковатый, бодрящий дух свежесмолотого кофе, но и он не был единственным. К этим двум мощным аккордам теперь добавлялся пряный, свежий дух только что срезанного с грядки укропа для деревенского творога и сладковатый, пьянящий аромат только что вымытой и нарезанной кубиками сочной, алой клубники, из которой на доску сочился рубиновый сок. Кристина с особым, почти священным, ритуальным тщанием варганила эспрессо в начищенной до блеска кофемашине, зная о давнем и единственном незыблемом пристрастии Александра к действительно хорошему, крепкому, почти черному как смоль кофе. Она с отменной точностью отмеряла порции, с любовью смотрела на ровную, бархатистую струйку темной жидкости, наполняющую маленькую чашку, и ей казалось, что это не просто напиток, а настоящий жизненный эликсир, способный вернуть силы, бодрость и ясность мыслей уставшему до предела мужчине. — Кристина, будь добра, передай, пожалуйста, сахарную пудру для вафель, — попросила Мира, ловко поддевая широкой лопаткой очередной золотисто-коричневый, дымящийся кружок и с мастерским щелчком переворачивая его на раскаленной поверхности вафельницы с аппетитным, веселым шипением. Мельчайшие капельки пота, словно роса, блестели у нее на висках и на переносице от жары, исходящей от электроприбора. — Лия, солнышко моё, родное, не вертись, пожалуйста, под ногами, здесь очень-очень горячо, я смертельно боюсь тебя нечаянно задеть или обжечь! — Но тётя Мира, я же хочу посмотреть, как ты готовишь! — упрямо заявила девочка, одетая в легкий ситцевый сарафанчик в цветочек, вставая на цыпочки и изо всех сил стараясь заглянуть на загадочную поверхность вафельницы, с которой доносился такой манящий запах. Ее большие, широко раскрытые глаза горели неподдельным любопытством и нетерпением. Кристина, не сдерживая доброй, ласковой улыбки, подвинула ей тяжелый, крепкий кухонный стул. — Вот, наш главный и самый строгий контролер качества, занимай свой законный пост. Смотри отсюда, это самый лучший и безопасный вид. Но мы с тобой твердо договариваемся — руками ничего не трогать, очень опасно. Договорились? — она многозначительно подняла указательный палец, и Лия, тут же став серьезной, в ответ кивнула с полной ответственностью. Марк и Александр вошли на кухню почти одновременно, каждый неся на своих плечах свой собственный, невидимый, но тяжелый груз мыслей и воспоминаний. Марк, уже полностью собранный, бодрый и одетый в легкую, белую льняную рубашку, с наслаждением, закрыв на секунду глаза, глубоко вдохнул сложный, многослойный букет ароматов, царящих в комнате. — Фантастика. Пахнет так божественно, будто мы переселились в ресторан при пятизвездочном отеле. Вы, наши дорогие девушки, просто настоящие волшебницы. Ради такого запаха и ощущения праздника можно проснуться даже в четыре утра. — Это все исключительная заслуга нашей Миры, — скромно, опустив глаза, отозвалась Кристина, расставляя на большом, массивном деревянном столе яркие, расписные керамические чашки, каждая из которых была маленьким произведением искусства. — Я же здесь лишь скромный ассистент, подаю-приношу, выполняю поручения. — Хватит тебе скромничать, — парировала Мира, с грохотом сгружая целую высокую стопку хрустящих, ажурных вафель на большую синюю фаянсовую тарелку. — Твой фирменный кофе — это уже отдельный, высокий вид искусства, за который тебе, я считаю, нужно платить чистым золотом. Мой рецепт — ничто без твоего бодрящего зелья. Александр, молчаливый, отрешенный и погруженный в себя, медленно подошел к распахнутому настежь окну, прислонился лбом к прохладному стеклу и уставился на просыпающийся, залитый палящим солнцем город. За окном без умолку шумела сочная листва, доносился беспокойный, веселый щебет воробьев и отдаленный, глухой гул машин, сливавшийся в единый городской гул. Он был бледен, под его глазами залегли темные, глубокие тени бессонной, тревожной ночи, все лицо казалось помятым и осунувшимся. Но если вглядеться пристальнее, то в самой глубине его глаз, которые всего лишь сутки назад были полны щемящей тревоги и грызущей вины, теперь горел непривычный, но стабильный и теплый огонек — тихая, еще не до конца осознанная и принятая радость и какое-то новое, глубокое, всезаполняющее спокойствие, похожее на тихую, ясную летнюю зарю, которая не предвещает ничего, кроме хорошего дня. — Саша, иди завтракай, хватит уже в окно смотреть, — мягко, почти по-матерински, с ноткой легкой тревоги сказала Кристина, подходя и осторожно кладя ему на плечо свою теплую, успокаивающую руку. — Это ведь только самое начало. Впереди такой долгий день, да и вообще... вся жизнь, новая, другая. Тебе сейчас как никогда нужны силы, нужна энергия. Они уселись за большой, добротный стол, который сразу же показался маленьким, тесным и невероятно уютным от такого количества людей, яств, звуков и смеха. Завтрак проходил в теплой, по-настоящему семейной, почти идиллической атмосфере, где даже привычные, беззлобные шутки и подначки звучали как-то по-особенному, бережно и ласково. — Итак, план на день, товарищи, — начал Олег, с нескрываемым энтузиазмом намазывая на хрустящую, только что снятую с огня вафлю толстый, тающий слой сливочного сыра и щедро украшая его блестящих от сахара ягод. — После этого основательного пиршества мы, как цивилизованные, культурные люди, дружно грузимся в две машины и едим в святая святых — в роддом, к нашей героине. Я, как ответственный за общий праздничный настрой и хорошее настроение, заранее прикупил вот такой шикарный, по-настоящему летний, жизнерадостный букет для нашей Эммы, — он с гордостью и пафосом указал на огромный, пышный, похожий на солнце букет из нежных белых ромашек и васильков, напоминающих о чистом небе, стоявший в ведре у двери, — и вот этого маленького, но очень боевого и отважного плюшевого медвежонка в тельняшке для нашего новобранца. На удачу, так сказать. — Ты абсолютно уверен, — скептически, с прищуром хмыкнул Марк, с наслаждением отпивая свой охлаждающий, спасительный кофе со льдом, — что новорожденному младенцу, который пока видит только размытые, неясные пятна и воспринимает мир как хаос звуков и запахов, жизненно необходим плюшевый медведь в такую невыносимую жару? — Абсолютно уверен, как в том, что солнце взойдет на востоке! — парировал Олег, ни капли не смущаясь. — Он будет его первым, самым верным другом и защитником! Ну, кроме меня, конечно. Потому что я буду самым лучшим, самым крутым дядей на свете, научу его всему, что знаю сам! Ходить, говорить, остроумно шутить, соблазнять девушек... — Господи, упаси и помилуй нас всех от таких учителей, — с комичным, преувеличенным ужасом покачала головой Мира, но ее добрые, лучистые глаза смеялись, выдавая истинную, глубокую нежность и привязанность.— А мы... мы точно сможем зайти к маме? — тихо, с внезапной, несвойственной ей робостью спросила Лия, с подозрением ковыряя вилкой мягкий ломтик банана в своей тарелке. В ее тонком, дрогнувшем голосе явственно сквозила давняя, детская боязнь снова остаться за дверью, быть отделенной, отстраненной от самого главного семейного чуда. Александр тут же обернулся к ней, и его суровое, уставшее лицо мгновенно смягчилось, озаренное ласковой улыбкой. Яркий луч солнца упал на его крупную, сильную руку, лежавшую на столе, подсветив золотом каждый волосок. — Да, зайка. Мы все, абсолютно все, сможем зайти к маме. Я все уже устроил, все договорил. Обещаю тебе. Твое слово. Марк встретился с ним взглядом через стол — тяжелым, пронизывающим, изучающим — и коротко, почти незаметно для остальных, кивнул. Он прекрасно, до последней мелочи понимал, что стояло за этим простым, будничным «устроил» — это не было просто устное разрешение заведующего. Это была отдельная, просторная, светлая палата-люкс с работающим кондиционером, максимальный комфорт для Эммы, возможность быть рядом всем вместе, большой, шумной компанией, минуя строгие, бездушные больничные регламенты и часы посещений. И в этот конкретный, выхваченный из времени момент, глядя на решительное, повзрослевшее за ночь лицо Александра и широко распахнутые, полные доверия глаза Лии, последние, самые упрямые остатки его личной, глубокой неприязни окончательно уступили место холодному, пока еще недружелюбному, но уже твердому и непререкаемому уважению к действиям и поступкам этого человека. ————————— Больница. Палата Эммы. Палата, куда их, наконец, провела улыбчивая, юная медсестра, и впрямь была совершенно непохожа на стандартную, унылую больничную клетушку. Пространная, вся залитая ярким, почти осязаемым утренним июльским солнцем, с глянцевым паркетным полом и огромным панорамным окном, выходящим в ухоженный, зеленый, тенистый больничный сад, она больше напоминала уютный, дорогой гостиничный номер. Воздух здесь был другим — чистым, стерильным, с легкой, но заметной примесью запаха антисептика и лекарств. Эмма, уже переодетая в свой собственный, мягкий, сиреневый халат из тонкого, дорогого хлопка, полусидела на функциональной, но застеленной домашним бельем кровати, опершись локтями на несколько взбитых, пуховых подушек. Она выглядела изможденной и уставшей — глубокие, синеватые тени под глазами, ослабленные, немного вялые движения, — но эта усталость была светлой, чистой, омытой бездонным счастьем и гордостью. И на ее лице, бледном, но прекрасном, и во всей ее расслабленной позе читалось то самое глубокое, умиротворенное и могущественное спокойствие материнства, которое нисходит на женщину, только что исполнившую свое главное, земное предназначение. Легкий, почти невесомый ветерок из приоткрытой на проветривание форточки ласково шевелил непослушную прядь ее темных волос. Первыми зашли в палату Александр и Лия — Мама! — Девочка, забыв на одну счастливую секунду все строгие инструкции и наказы, стремительно бросилась к кровати, но, подбежав вплотную, вдруг резко затормозила, вспомнив все, и очень осторожно, с почтительным трепетом, помня все многочисленные родительские наказы «ни в коем случае не давить на мамин животик», нежно обняла Эмму за шею, уткнувшись своим горячим, алым лицом в ее знакомое, родное плечо. — Здравствуй, моя большая, моя взрослая девочка, моя самая главная радость! — Эмма с силой, какой только позволяла слабость, прижала дочь к себе, закрыв на мгновение глаза, с жадностью и наслаждением вдыхая знакомый, родной, ни с чем не сравнимый запах детских волос, смешанный с устойчивым ароматом дома, свежих вафель и самого лета. — Я так по тебе соскучилась. Ты даже не представляешь, как сильно. Александр несколько минут постоял немного в стороне, в проеме двери, давая им эту драгоценную, интимную минуту полного единения и безмолвного диалога. Он смотрел на них, на этих двух самых главных женщин в его жизни, и тугой, горячий комок снова подкатил к его горлу, но на этот раз это был комок светлой, пронзительной, почти болезненной нежности и чувства вины, которая наконец начала растворяться. Потом он медленно подошел. Он не говорил ничего. Слова сейчас были бы лишними, бедными, пустыми. Он просто наклонился, аккуратно, но в то же время крепко, по-мужски обнял Эмму, заключив в свои объятия сразу двух самых дорогих, самых любимых существ, и нежно, почти благоговейно поцеловал ее в теплые, немного сухие губы. Это был не страстный, требовательный поцелуй, а нежный, бережный, но с той самой глубиной, искренностью и полной отдачей, которые говорят красноречивее тысячи громких слов и торжественных клятв. — Доброе утро, солнышко мое, — прошептал он, касаясь ее горячего лба своим, задерживая это простой, но такое важное прикосновение. — Как ты себя чувствуешь? Как спалось, удалось ли хоть немного отдохнуть? — Устала, будто не ребенка родила, а целые товарные вагоны в одиночку разгружала, — тихо, с хрипотцой рассмеялась она, проводя ладонью по его щеке, по колючей, небритой за ночь коже. — Но я при этом так безумно счастлива, Саш... Так счастлива, что, кажется, вот-вот лопну, и нет в мире такого слова, которое могло бы это описать. Потом ее влажный, сияющий взгляд мягко уплыл в сторону, к небольшой прозрачной пластиковой кроватке-тележке, стоявшей по правую руку от кровати. В ней, туго и аккуратно запеленутый в стерильную белую пеленку с голубыми каемочками, сладко, безмятежно спал малыш. Его крошечное, сморщенное личико было красно-розовым, похожим на спелый персик, и абсолютно безмятежным в своем покое. Он тихо, едва слышно посапывал, и его маленькие, пухлые, алые губки время от времени складывались в рефлекторные, сосательные движения, будто ему снилось что-то очень вкусное. — Ну что... Познакомишься с ним по-настоящему, без стекла и спешки? — тихо, как будто делясь величайшей, сакральной тайной, спросила Эмма, и в ее глазах плескалась легкая, добрая насмешка и бесконечная нежность. Александр лишь молча кивнул, с трудом сглотнув внезапно пересохшее, комом вставшее горло. Он медленно, словно подходя к святыне, подошел к кроватке и замер, впитывая, фотографируя взглядом каждую, самую малейшую черточку личика своего сына. Яркий солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, ласково касался нежной, почти прозрачной кожи младенца, и тот во сне наморщился. Это было похоже на самое настоящее священнодействие, момент истины. Потом, с невероятной, преувеличенной осторожностью новичка, будто боясь раздавить хрустальную, невесомую вазу, он протянул свои большие, сильные руки, просунул их под теплое, плотно спеленутое тельце и под головку, покрытую темным пушком, и взял малыша. Тот лишь глубже, с всхлипом вздохнул во сне, но не проснулся, почувствовав надежную опору. Александр приподнял его, бережно прижал к своей широкой, мощной груди, чувствуя под ладонью живой, теплый, беззащитный комочек, и невольно, как это, наверное, делают все новоиспеченные отцы с незапамятных времен, наклонился, чтобы вдохнуть его запах — этот ни с чем не сравнимый, пьянящий, молочно-сладкий аромат новорожденного, чистоты, материнского молока и новой, только что начавшейся жизни, смешанный с тонким, аптечным запахом детской присыпки. Затем, помня о другом своем сокровище, он медленно, осторожно повернулся к Лие, которая все это время смотрела на всю эту завораживающую процедуру с широко раскрытыми, серьезными, впитывающими каждое движение глазами, затаив дыхание. — Лия, — сказал Александр, и его низкий, обычно такой уверенный голос дрогнул, предательски сдав. Он медленно, чтобы не споткнуться и не упасть, опустился на корточки, чтобы быть с дочерью на одном уровне, смотреть ей прямо в глаза. — Знакомься. Это твой брат. Твой самый младший, самый главный друг на всю жизнь. Лия замерла, рассматривая крошечное личико с расстоянии вытянутой руки, боясь даже дышать. Ее собственный вздернутый носик сморщился от невероятного сосредоточения. — Ой, — выдохнула она, зачарованно, и в этом коротком звуке был целый мир удивления, нежности и любопытства. — Он такой маленький... Прямо как моя куколка Анфиса. И такой миленький, хорошенький. Мама, а он... а он будет со мной потом играть? В дочки-матери, в куклы, в прятки? — Обязательно будет, моя радость, — заливисто, как летний, серебряный колокольчик, засмеялась Эмма, и смех ее наполнил палату светом. — Как только немного подрастет, окрепнет и поймет, что его старшая сестра — самый лучший, самый добрый и самый веселый человек на всей планете. Лия, ободренная и счастливая, очень осторожно, одним лишь кончиком указательного пальца, дотронулась до крошечной, сжатой в упрямый кулачок ручки брата. Малыш во сне, чисто рефлекторно, сжал ее еще сильнее, инстинктивно обхватив тоненький, нежный палец сестры. Девочка от неожиданности и восторга тихо ахнула. — Ой, смотрите все! Он меня держит! Крепко-крепко держит! — Держит, — широко, по-настоящему счастливо улыбнулся Александр. — Значит, ты ему уже безумно нравишься. Ты ему сразу пришлась по душе. И тут Лия, переведя дух и собравшись с мыслями, задала тот самый, главный вопрос, который висел в воздухе с самой минуты их прихода, незримо присутствуя в каждом взгляде, в каждой улыбке. — А как его зовут? — спросила она, поднимая свои огромные, ясные, как летнее небо, глаза то на маму, то на Александра, ожидая немедленного, четкого ответа. Эмма и Александр мгновенно переглянулись. В их уставших, но счастливых глазах читалась одна и та же, внезапно осознанная и несколько обескураживающая мысль: за всеми вчерашними хлопотами, переживаниями, примирениями и разговорами они напрочь забыли обсудить самое главное, основополагающее. В палате на секунду повисла неловкая, комичная заминка. — Мы... мы еще не решили окончательно, не созрели, — честно, с легкой растерянностью призналась Эмма, смотря на Александра с немым, вопросительным и немного виноватым взглядом. — Нужно хорошенько, не торопясь подумать, — поддержал ее он, снова с любовью глядя на посапывающего сына. — Имя — это навсегда, это судьба. Оно должно быть самым лучшим, самым сильным, самым подходящим. Таким, чтобы он потом носил его с гордостью. В этот самый, идеально подходящий момент дверь в палату тихо, с легким скрипом приоткрылась, и внутрь, стараясь не шуметь, на цыпочках, бочком, словно группа диверсантов на сверхсекретном задании, просочились остальные: Марк, Мира, Олег и Кристина. Они замерли на пороге, образовав живую, застывшую, но очень красноречивую картину, молча глядя на трогательную, выхваченную из жизни сцену: могучий Александр на корточках с безмятежно спящим, хрупким младенцем на своих мощных руках, маленькая Лия, доверчиво прильнувшая к нему и с восторгом разглядывающая брата, и Эмма на кровати, сияющая такой умиротворенной, материнской улыбкой, от которой становилось тепло и спокойно на душе даже в этот летний, предгрозовой зной. — Ну что, можно к вам в это святилище, большая и счастливая семья? — прошептал Олег, держа в руках как рыцарский щит свой огромный букет и того самого, уже ставшего легендарным, плюшевого медведя, которого он уже успел по-боевому, с шиком усадить себе на плечо, словно пиратскую попугайку. — Конечно, проходите все, не стесняйтесь! — еще шире заулыбалась Эмма, делая широкий, приглашающий жест ослабленной рукой. — Места, я смотрю, хватит на всех, благо, Саша постарался. Палата мгновенно, словно по волшебству, наполнилась тихими, сдержанными, но от этого не менее искренними поздравлениями, сердечным шепотом, крепкими, краткими объятиями и целым морем цветов, которые Олег с торжествующим, победным видом принялся водружать на каждую свободную горизонтальную поверхность, включая подоконник. Все по очереди, соблюдая негласную, но строгую очередь, подходили к Эмме, обнимали ее, шептали что-то заветное на ухо, а потом с немым, почти религиозным благоговением и умилением заглядывали в кроватку, куда Александр уже вернул сына, словно драгоценность в футляр. — Ну и богатырь, я смотрю! Настоящий, крепкий Шепс! — восхищенно, почти благоговейно прошептал Олег, склонившись над кроваткой так низко, что его нос почти касался прозрачного бортика. — Смотри-ка, Марк, я тебя уверяю, нос прямо как у тебя, знаменитая картошкой! — У всех новорожденных, Олег, носы как мягкие кнопки, а черепа слегка вытянутые, как у милых инопланетян, — парировал Марк, стараясь сохранить привычную невозмутимость и скепсис, но и он не мог оторвать пристального, изучающего, а где-то даже трогательного взгляда от своего нового племянника. — Но... да, ничего мальчонка. Симпатичный парень. Очень даже. Перспективный. — Он просто совершенство, Эмма, чистое совершенство, — сказала Кристина, присаживаясь на край кровати и нежно, по-сестрински гладя ее по исхудавшей руке. — Поздравляю тебя от всей души, от всего сердца. Ты невероятно сильная, настоящая героиня и молодец. Просто молодец. Мирослава, стоя рядом с кроваткой рядом с суровым Марком, незаметно для себя, платочком вытирала непрошеную, сбежавшую по щеке слезу умиления и счастья.— Такое счастье... Просто такое тихое, огромное счастье. Я так безумно рада за вас всех, словно это мой собственный, кровный внук. Сердце заходится от радости. Пока все гости восхищались малышом и активно, вполголоса обсуждали, на кого он больше похож, Эмма и Александр снова перешептывались в стороне, образовав свой маленький, интимный, не доступный никому круг. — Так как же нам его все-таки назвать? — спросила Эмма, понизив голос до шепота. — Лия, как всегда, попала не в бровь, а в глаз, задала самый важный, фундаментальный и такой неудобный вопрос. Александр тяжело вздохнул, снова с любовью глядя на сына, который стал центром всеобщего, безраздельного внимания и обожания. — Я вчера, после того как вернулся домой, почти всю ночь не сомкнул глаз, листал в телефоне бесконечные списки имен, исторические сводки, значения. Голова уже идет кругом, все смешалось в кучу. Алексей... крепкое, надежное, классическое. Игнат... оригинальное, с характером, но редкое. Мирон... Никола... Лев... Егор... Все хорошие, сильные, настоящие, проверенные временем мужские имена, но... — Но ни одно из них пока не цепляет за душу до конца, не становится им, не кричит — вот оно! — безошибочно закончила за него Эмма, понимающе и устало кивая. — Я тоже постоянно думала, перебирала. Мне нравится, например, Лев. Сильно, царственно, мощно. — Согласен, звучит величественно, но... Слишком уж гордое и величественное, пафосное даже, — согласился Александр, хмурясь. — Для такого маленького, беззащитного крохи, который пока только и умеет, что есть, спать и требовать к себе внимания. Не по чину как-то. Олег, обладающий уникальным даром подслушивать самые интересные и пикантные разговоры, бесшумно подошел ближе, на мгновение сдерав с своего лица привычную шутовскую, веселящуюся маску и став на удивление серьезным, вдумчивым и сосредоточенным. — А что, если рассмотреть один небанальный вариант... Артур? — предложил он неожиданно, мягко, вкладывая в имя весь свой показной пафос. — Имя, с одной стороны, сильное, благородное, с богатейшей историей, с корнями. А с другой — теплое, какое-то... душевное, свое, не казенное. Артур... Артур Шепс. Звучит, по-моему, очень даже солидно, основательно. Не как у всех. Эмма и Александр снова, будто по команде, переглянулись. И в этот раз в их глазах, уставших от бессонной ночи и переполненных до краев бурей эмоций, вспыхнула одна и та же, ясная, чистая и безошибочная искорка — искра узнавания, одобрения, легкого шока от простоты и очевидности. Оно пришло внезапно, с легкой, небрежной руки Олега, но прозвучало не как чужое, навязанное, а как давно забытое, свое, родное, просто ждавшее своего часа. — Артур... — медленно, растягивая, пробуя на вкус, на звук, пропуская через себя, произнесла Эмма, не отрывая взгляда от сына. — Артур... — так же медленно, вдумчиво, с расстановкой повторил Александр, и имя это, словно волшебный ключик к потайному замку, мгновенно и навечно легло на малыша, приняло его, обняло, сроднилось с ним. Оно не было слишком распространенным, затасканным, как Алексей, но и не вычурным, экстравагантным, как Игнат. Оно было своим. Единственно правильным. Идеально подходящим. — Мне... Мне действительно нравится, — тихо, но уже уверенно, с растущей радостью сказала Эмма, и ее взгляд на Александра был полон безоговорочного согласия и счастья. — И мне, — твердо кивнул он, и его лицо, наконец, озарила не сдержанная, натянутая, а по-настоящему широкая, сияющая, детская, счастливая улыбка, которой не было на нем очень, очень давно, не с тех самых пор, как все пошло наперекосяк. — Артур. Наш Артур. Артур Шепс. Они еще не объявили имя всем собравшимся, желая сохранить эту маленькую, интимную, сладкую тайну пока только для себя, как первую, самую ценную общую семейную реликвию, драгоценность. Но главное решение было принято. Окончательно, бесповоротно и навсегда. В этой тихой, умиротворенной, залитой щедрым, животворящим летним солнцем палате, среди самых близких, самых родных людей, их семья обрела не только нового члена, но и его имя — имя, с которым ему предстояло идти по жизни, побеждать, ошибаться, любить. И каждый, кто был в этой комнате, безмолвно, кожей чувствовал, что это не просто точка, не финал в одной, старой истории, а жирная, яркая, многообещающая запятая, за которой начинается новая, большая, общая и такая прекрасная глава, такая же долгая, светлая и солнечная, как это бесконечное, полное надежд летнее утро.