Пятница

‎Медовые лучи солнечного света озаряли класс Академии, когда прозвенел звонок. Пятница, 6 часов вечера, а это означает, что учеников всех классов ждут два дня отдыха перед новой учебной неделей. Весна стояла теплая, сакура уже сбрасывала свои лепестки на дороги улиц Конохи, которые всегда гудели от оживленности. Лишь иногда, когда срывалась гроза, и тяжелые капли дождя начинали барабанить по крышам домов, жизнь на тесных улочках деревни немного утихала. Но сегодня везде было довольно людно, жители сновали туда-сюда, спеша по своим делам. Какаши неспеша встал из-за парты, подхватив свою сумку с эмблемой листа, когда добрая половина класса опустела. Снова это ощущение пустоты, будто он что-то оставил там, на полу под скамьёй, и этого не оказалось под рукой, когда очень нужно. Хатаке бесшумно ступал по скрипучим ступенькам вниз аудитории, планируя свой вечер и последующие два дня. Взгляд то и дело цеплялся за пылинки, парящие в воздухе и за засечки на древесине, из которой тут состояло буквально всё — парты, пол, потолок и стол учителя, собирающего свою сумку. - Какаши? - голос мужчины прервал мысли ребенка, заставив того остановиться на последней ступени и повернуть голову на говорящего. Какаши неподвижно стоял, вглядываясь в фигуру сенсея. Высокий рост, широкие плечи, хитай-атэ, поддерживающий черные, как смоль, волосы и доброе лицо выдавали в нем крепкого, но добродушного человека. - Ты отлично справился с контрольной работой, даже самые сильные ученики группы не смогли сдать лучше. Ты откуда-то списываешь? - слова звучали так непринуждённо, будто не весили абсолютно ничего. Но для Магами, привыкшего выполнять все с усердием и честью, они были сродни ножу в спину. - Я все делаю сам. Если не верите, я способен доказать свои знания. - Хатаке тихо откашлялся, как только закончил реплику. У него были трудности с произношением, каждый слог царапал его глотку, будто наждачка. Человеческая речь во многом отличается от речи Племён, в первую очередь, звучанием. Вот Мири, например, имеет схожесть со скрежетом металла, рыком разъярённого хищника и смертельным шёпотом. А его противоположность, Ойто, звучит легко и нежно, как ручей льется по райской долине. Каждый тон, каждая пауза имеет свой окрас. Даже шелест листьев на ветру не сравнится с международным языком всех Племён. - Не подумай, что я сомневаюсь в твоем интеллекте. Просто контрольная была по знанию японского языка, а ты, будем честны... туговат. Но если я ошибся насчет этого и сделал неверные выводы, у тебя есть полное право несогласия со мной. - учитель все так же безмятежно улыбался, но уже с ноткой стыдливости. Он понимал, что, возможно, сказал чепуху и задел мальчика, но не был из тех, кто увиливает и ходит вокруг да около. - ...Туговат? - Какаши нахмурился и напряг плечи, сжимая кулаки до белых костяшек. - Вы считаете меня тупым только из-за моего произношения, я правильно понимаю? - горло стало саднить ещё сильнее, наружу вырывалось рычание. Разве он настолько плохо говорит? - Нет, ты далеко не тупой. Но с произношением беда, отрицать не буду. Скажи, Какаши, ты занимаешься с логопедом, или с родителями? Я думаю, это возможно исправить, если постараться. - с лица мужчины не сходила эта тошнотворная улыбка, теперь фонящая снисхождением и жалостью. А жалким Хатаке точно не был, даже если многие так думали. - Это не ваше дело, сенсей. Я разговариваю так, как считаю нужным. И помимо этого языка я знаю еще два, поэтому не следует меня принижать. - ребёнок спустился на пол и зашагал к двери на выход из класса, но внезапно встал и тихо, но скрежечущи произнёс, будто угрожая: - Один из языков принадлежит Магамей. - в тишине опустевшего класса слышалось сердцебиение молодого учителя, вспомнившего одного из представителей этого рода ёкаев: оборотень в три метра ростом с огромным хвостом, острыми клыками и когтями, склонившийся над ручьем в лесу. Рядом с ним атмосфера царила напряжённая, воздух буквально трещал от тяжести чакры, пока тот жадно хлебал прохладную воду. Шерсть на его спине стояла дыбом, когда он повернул голову и увидел трясущегося мальчишку в кустах, что даже спустя года помнил этот жуткий образ. Учитель помотал головой, отгоняя воспоминания, повесил сумку с тетрадями на плечо и направился на выход из класса. Эти два выходных он планировал провести в компании сакэ и своей любимой девушки. Какаши же тем временем уже переступил порог Академии, шаркнув подошвой тапка по каменистому песку под ногой. На лицо падали вечерние лучи теплого апрельского солнца, даже через маску чувствовался одурманивающий аромат цветущей сакуры. Интересно, чем сейчас занят Минато? Возможно, находится на миссии. Или же проводит время с Кушиной? В любом случае, Магами не собирался его беспокоить. Остались еще кое-какие дела по дому, да и за продуктами не помешало бы сходить. Только вот проблема заключалась в том, что эти самые продукты ему никто продавать не собирался. Даже заядлые торгаши на рынке закрывали свои прилавки, как только он подходил поближе. - Думать об этом не смей, щенок. Если попробуешь своровать, я тебя изнутри сожру. - в голове раскатом грома раздался голос тридцатихвостого, заставив Какаши зажать уши. Он отошел в темный переулок и присел возле стены на корточки, все так же держась за виски. - Я и не думал, Акарон. Прекрати так делать, там же люди. Меня в дурку упечь могут, между прочим. - мальчик постепенно отнимал ладони от головы, чувствуя, как чужой разум покидает его мозг. Внутри Какаши с самого рождения живёт слияние хвостатых по имени Акарон. Всего в нем двадцать две души, начиная копией однохвостого, заканчивая тридцатихвостым, в честь которого слияние и назвали. Мудрец шести путей создал их одними из самых первых, но когда те решили собраться во всесильное слияние, отрекся от них и создал уже девять душ хвостатых зверей. Десятую же он заточил в камень, ведь она получилась такой же, как и те, что слились воедино. Так "Акарон" и оказались изгнанными. Да, пусть каждый хвостатый в слиянии может отделиться и действовать самостоятельно, но все двадцать две души настолько приелись друг другу, что не могут быть в разлуке. До этого джинчурики являлся Тобирама, второй Хокаге, но у него было всего лишь двадцать хвостатых зверей. Шикаку и Айзава, первые варианты однохвостого и десятихвостого, были запечатаны в свиток вместе с Курамой. Но вот Курама перешел к Мито Узумаки, а двое изгнанных так и остались лежать, пока на свет не родилась Юмэмиру Учиха-Узумаки, что и стала их джинчурики. Девятихвостого же перепечатали в ее младшую сестру, Кушину Узумаки. Юмэмиру была матерью Какаши и умерла при родах, поэтому Шикаку и Айзаву было решено перепечать в только что родившегося мальчика. Но никто не знал, что такая малая часть слияния притянет к себе остальную массу "Акарона", который на данный момент всецело распоряжается телом уже подросшего до четырех с половиной лет Хатаке. Магами глубоко вздохнул, снова встал на ноги и бесшумно покинул переулок. Домой не хотелось от слова совсем, а гулять в принципе не с кем. В классе его не любили, считали выскочкой и высокомерным отродьем с завышенным самомнением и ужасным голосом. Какаши никак не мог понять, почему же о нем настолько плохо думали. Он всего-то делал то, ради чего пришел в Академию — учился так, чтобы в будущем не сожалеть о бездельничестве. Он хотел стать Хокаге и сделать Коноху сильным и дисциплинированным государством, с которым каждый захочет сотрудничать, а так же повторить путь своего деда, Тобирамы Сенджу. Хатаке знал, что тот придумал сотни техник и дал начало многим направлениям, но собирался переплюнуть все это. На примете уже стояло собственное джутсу, которое гордо называлось Райкири. Пока оно только выжигало руки владельцу и било его током, но Какаши уже понимал, в какую сторону ему двигаться. Белая чакра вкупе с чакрой Акарона и Племени давала огромный усилитель в виде бесконечного количества и нереальной мощи, которая, в силу возраста, пока что была неподвластна волчонку. Он учился пользоваться лишь малой ее частью, запоминая ошибки, выискивал новые способы вливания и контроля над ней. Все, о чем каждый день думал Магами, сводилось к новой технике и подключением к ней новых навыков, вычитанных из книжек. Сейчас же думать не хотелось вообще. После внезапного появления Акарона голова начала болеть, а мысли расползаться и смешиваться в кашу. Хатаке знал, что это ненадолго, но ощущения почему-то всегда были такими же неприятными, как и в первый раз, когда Акарон заговорил с ним два месяца назад. Какаши тогда еле сдержал дрожь, ведь стоял у доски и отвечал задание перед классом, стараясь не сломаться и не выбежать в коридор из-за смеха и шепота одногруппников. Да уж, быть в выпускном классе, когда тебе 4 с половиной, а остальным 12 - 14 лет, то еще везение. Но даже несмотря на это, учителя ставили его в пример, только ухудшая и так плохое положение в коллективе отмороженных подростков. Какаши просто шагал по улице, то и дело смахивая с себя налетевшие лепестки сакуры. Они так и норовили запутаться в взъерошенной шерсти на голове, которая, по меркам людей, должна была быть волосами. Мальчик невольно вспомнил, как недавно его оттягали за гриву и тем же вечером он кунаем укоротил ее, да еще и неровно. Минато потом помог привести это в нормальный вид, но теперь шерсть на голове стояла еще сильнее и напоминала распушившийся одуванчик. Хатаке почесал затылок, прежде чем остановиться и зевнуть, потягиваясь. Сегодня в расписании не было физподготовки и тайджутсу, поэтому за полдня за партой все затекло и требовало немедленной разминки. Магами зажмурился до разноцветных пятен в глазах. В темноте век виделись круги, звездочки и всякие закорючки, которые, когда Какаши открыл глаза, еще несколько мгновений летали перед ним, пока не слились со светом и не исчезли. Он любил подобные видения и иногда перед сном специально долго-долго жмурился, чтобы подольше понаблюдать за необычными узорами в глазах. Но спать еще рано, так что ребёнок спокойно отправился дальше. Путь его лежал на речку. Та находится в чаще леса, куда ни один нормальный человек не полезет, ведь нужно пробираться через крапиву и ядовитый плющ, что чревато для обычных людей чесоткой и ками знает, какими неудобствами. Но Хатаке является ёкаем, а значит, ему яды не страшны, что уж там говорить про какую-то крапиву, поэтому он и выбрал такое уединенное место. Пляжик там нетронутый, совсем девственный, не знающий бутылок и прочего мусора. Песок лежит небольшим барханом, из следов только птичьи да обитателей леса, нечасто там появляющихся. Магами приходил на берег каждый раз, когда требовалось помыться или промыть раны, ведь дома сделать этого не представлялось возможным. Сакумо, отец Какаши, делал все, чтобы превратить жизнь сына в ад. Наказывал без повода, морил голодом и истязал до такой степени, что детеныш захлебывался кровью. Он считал, что должен убить того, кого породил, но Племя, пригрозившее Белому Клыку расправой, ясно дало понять, что будет с ним за попытку убийства, так что родитель отыгрывался, как мог. Сакумо не хотел такого ребёнка. Он вообще детей не хотел, но Юмэмиру скрыла от него беременность, и выяснилось это только на четвёртом месяце, когда аборт делать уже слишком поздно. Муж просто избил жену по животу и отнес в лес, оставив ее разбираться с этим самостоятельно. Благо, девушка на последнем издыхании смогла призвать на помощь Цунаде, которая и приняла неудачные роды. Юмэмиру ведь еще до этого всего знала, что ее ребенок неполноценный. Почти без костей, с отсутствующими конечностями и внутренними органами, с еле различимым полом, она готова была принять его любым, даже имя дала заранее. Собиралась родить и сразу развестись с Сакумо, но не успела... Но Белый Клык сам прокололся и подарил нежеланному сыну вторую жизнь. Сразу после того, как избил жену, он рассказал об этом Харуко и Михоё. Оборотням такой расклад не понравился, а когда они явились в Коноху, Акарон уже возвышался над деревней, пока в кругу ритуальной пентаграммы лежало то, что должно было быть человеком. Михоё тогда вскормила безымянного ребёнка своим молоком, вернув его в человеческий облик, но вместе с этим сделала ёкаем Магами и назвала его так, как хотела покойная Юмэмиру — Какаши. И вот, сейчас этот самый ребенок сидел на коленках около воды, смывая засохшую кровь после утренних побоев от отца. Вода была еще холодной, чтобы заходить полностью, но на берегу неплохо нагревалась и ей вполне можно было помыться. Даже если от тела Какаши не пахло абсолютно ничем, он не собирался ходить грязным и строго следил за своей гигиеной. Речная вода и мыло — лучшее, что он мог себе позволить. И то, мыло Хатаке незаметно стащил с раковины в Академии, пока никто не видел. На водной глади отражалось худое, израненное тело ребёнка, который активно намыливался, стоя голышом. Он не боялся, что кто-нибудь вдруг может застать его без одежды, ведь в виду своего происхождения ниже пупка у него ничего не было, как и того, ради чего это все в организме задумано. Да, Какаши ел, но в желудке находилось что-то типа всепоглощающей пустоты, куда еда и проваливалась. Органы после желудка не использовались вообще, их можно было хоть пересаживать, все равно, новые вырастут. Хатаке поморщился, когда мыльная пена попала на огромную ссадину на бедре и начала жечь. Отец был пьян и ударил его шершавой доской перед выходом в Академию, но кровоподтеки и боль появились только ближе к вечеру, настолько сильное было истощение организма. Следы от ремня на лопатках и бедрах тоже начинали ныть от мыла, но Магами не собирался останавливаться, мешал мыло с песком и тёрся, как мочалкой. Раны болели и щипали, в голове звенело правило "Хороший Магамей - чистый Магамей", так что Какаши раздирал свою кожу, пока та не начинала скрипеть от чистоты. Финальное действие — лечь в воду на берегу и смыть с себя кровавую пену с песком, а так же снова промыть раны и вымыть из них песчинки. - Интересно, когда я умру, по мне будут скучать? Хоть кто-то? - невзначай сказал Хатаке, разрывая тишину и журчание воды в речке, пока промывал порезы и ссадины мыльной водой. - Нет. Ты здесь никому не нужен. Даже лучше будет, если тебя не станет. - Акарон ответил неожиданно, снова заставляя Магами сжаться. - Но тогда тебя снова запечатают в свиток. - голос Какаши скрежетал и был больше похож на рычание, чем на человеческую речь. - Я найду кого-нибудь получше, чем ты, сопляк. Ты недостоин моей силы. - хвостатый стал говорить чуть тише, чтобы диалог продлился подольше. - Но тем не менее, твоя сила у меня. И ты ничего не сможешь сделать, пока заточен, кроме как навредить мне. Но с этого ты получишь только ослабшее тело, которое не способно стать достойным носителем. Хочешь? - пусть мальчику еще не было пяти, но он уже знал, на какие точки давить. Интеллект у членов племени Оками был поразительный, даже Нара не стояли рядом с подобным. - Ты говоришь правильные вещи, щенок. Я в любой момент смогу сделать с тобой все, что моей душе угодно и ты будешь не в силах это остановить. - хвостатый рванул оковы с бешеной силой, отчего по телу Какаши пробежала волна жгучей боли. Он согнулся над водой, изо рта на песок закапала серая слюна. Так бывало обычно в те моменты, когда рот сводило судорогой от подобного бунта. И лишь когда боль перебиралась на кончики пальцев, отступая от мышц и сосудов, Хатаке немного отдышался, вытирая слюни с подбородка и с коленей. - Я вижу, что ты меня не понял. Ну ладно, допустим. - мальчик выпустил когти и положил ладонь на правое плечо так, чтобы пальцы касались лопатки. Именно там находилась основная печать, которая скрывала ту, что расползлась по всему телу. И именно она открывала проход к Акарону. Хатаке вонзил в нее коготки и начал интенсивно расчесывать, превращая в кровавое месиво. - Ты не ведаешь, что творишь! Немедленно прекрати! - раздраженный голос изгнанного колоколом ударил в голову, но детеныш останавливаться не собирался и раздирал себя до тех пор, пока зверь не затих. Только с помощью этой печати можно было достучаться до того или иного хвостатого, а чаще всего до Акарона, так и жаждущего испортить своему сосуду жизнь. - Вот увидишь, пройдет время, и я заставлю тебя молиться на меня. - Какаши лил прохладную воду на свежие порезы, шепча эти слова. Он точно знал, что в будущем кем-то да станет, не особо понимал только, кем конкретно. Вроде тянуло в сторону Анбу, а вроде берут туда только с 14. Но на горизонте война, так что принять могут и пораньше, если хорошо поставить и показать себя перед Советом. Магами собирался пройти отборочный тур выпускников на титул чунина, а если позволят, то и джонина, но это уже позже. Из всей группы его техники самые продуманные и сильные, хотя контроль чакры иногда шалит. Возможно, кто-нибудь из учителей или даже сам Минато напишет ему рекомендательное письмо, тогда Хокаге разрешит пройти испытание, а значит, и на войну появится шанс попасть. Проблема лишь в том, что Минато уже как-то раз ответил на вопрос о рекомендации, но строгим отказом. Он сказал тогда, что до десяти лет пусть и думать об этом не начинает, в его возрасте дети в садик ходят и с игрушками играют. Какаши не понимал, чего в этом такого сверхъестественного. Это ведь почти мечта, а мечты, как Намиказе всегда говорит, должны сбываться. Если только попросить Харуко или отца... Хотя, Сакумо отпадает сразу — ему нет никакого дела до своего сына. А вот Ирод вполне может согласиться и написать, только без согласия Михоё у него ничего не выйдет. А она, как мать, точно не позволит своему дитя рисковать жизнью в таком нежном возрасте. - Да ну блин, че никто не хочет... Я всего лишь хочу приносить деревне пользу и защищать ее, что не так? - Магами уже застегивал кофту, когда, обернувшись на реку, тихо произнес это. Он чувствовал, что его место где-нибудь там, в пылу битвы, а не на берегу узенькой речки, которую тот не раз переходил вброд, что голова находилась выше воды. Хатаке оставил за собой только помятый и мокрый песочек, мыло он убрал обратно в сумку с учебниками, что до этого лежала в кустах вместе с одеждой. Смеркалось. Ступая по улицам Конохи, Какаши рассматривал сияющие вывески и горящие теплым светом окна домов, где жили люди. В одном окне женщина стелила постель, в другом бабушка и дед пили чай, в третьем работал пузатый телевизор. Жизнь кипела в каждой квартире, все жильцы были заняты своими делами и заботами. Магами не хотел возвращаться к себе домой. Там темно и сыро, из каждого угла будто веет могильным холодом и безвыходностью, а вусмерть пьяный отец только добавляет всей картине депрессивности. Детеныш гадает, как до этого жил Сакумо, но всегда приходит к выводу, что гораздо лучше, чем сейчас. Ему на глаза нечаянно попалось старое фото отца, где тот улыбается, стоя в компании трех других шиноби. Тогда на лице мужчины еще не было столько морщин, взгляд горел, и брови не были сведены к переносице. Какаши чуть замедлил шаг, приблизившись к дорожке к своему дому. Выгонит или не выгонит? Может, Сакумо сейчас спит и не обратит внимание на припозднившегося сына? Или же сделает жестокий выговор и позволит остаться? Хатаке шагал к своему дому, прокручивая в голове возможные варианты событий, но в итоге все оказалось куда проще. Дверь была просто заперта изнутри, значит, ночевка дома отменяется. Окно в комнату тоже оказалось закрыто. Мальчик достал из кармана сумки найденные накануне сто рё купюрой и еще пятнадцать монетками, сжал их в кулаке и убрал в карман шорт. Учебники вместе с самой сумкой он кинул за сарай в кусты, где обычно и оставлял все это добро, когда не пускали домой. Если начинался дождь, то крыша сарая не давала промокнуть книжкам и ткани. Лишь изредка ремень оказывался мокрым. Хотелось есть и спать. Пусть Какаши хорошо справлялся с голодом, но отсутствие сна третьи сутки давало о себе знать еще с самого утра. Недомогание и усталость преследовали детеныша на протяжение всего дня, за партой он клевал носом, прячась за толстым учебником, чуть не уснул на перемене, когда снова залез в кусты, чтобы сплести что-нибудь из травы. На скамейке ночевать не вариант, попроситься не к кому, да и не пустит никто.