Часть 1

      — Папочка не смог приехать, — щебетала Оля. Особняк доктора Рубинштейна был значительно меньше и проще, чем у Исаевых, но стоящая совсем рядом лечебница с лихвой всё перекрывала. Катя понимала, почему Оля не хотела ехать к этому типу одна и потащила его за собой. Она бы с удовольствием позвала с собой Гришу, но тот сегодня был занят. — Но он обещал, что вы мне всё-всё покажете. Ничего, что я с подружкой?       — Это прекрасно, Ольга, — голос у доктора был вкрадчивый. Кате не нравился его взгляд. Когда он смотрел на неё, казалось, что он влезает ей под кожу. Она не любила таких мужчин. Ей куда больше нравились простые парни вроде Семёнова. — Две головы всегда лучше одной, согласны?       Оля, стрельнув на Катю глазами, глупо хихикнула. Когда ей было страшно, неловко или скучно она предпочитала притворяться дурочкой.       Вообще-то вместо Кати с Олей должна была поехать Аня. Но в последний момент выяснилось, что планируется конная прогулка, а Архипова не то что в седло не сядет — вообще к лошади не подойдёт. Катя в детстве пару месяцев занималась конным спортом, поэтому имела хотя бы смутное представление, как кататься. Но, видимо, все богачи были повёрнуты на лошадях, потому что у Олькиного отца вообще была конюшня, а этот доктор Рубинштейн держал трёх лошадок. Жил он один, поэтому зачем ему сразу три, понятно не было. По мнению Кати это было не совсем здорóво. Зато, объезжая его простенький участок, она хотя бы вспомнила, как ощущается седло. Оля вела какие-то задушевные беседы о финансах и бизнесе, а Кате отводилась роль моральной поддержки и инвентаря, так что она молча гладила лошадь по шее, медленно вышагивая за Рубинштейном и подругой по лужайке.       Рубинштейн держался вежливо, даже немного отстранённо. Кате не нравилось, что они приехали в гости не к нему, а в его лечебницу. Хотя распивать чаи с доктором в его доме ей бы тоже не очень хотелось. От нервов начинало познабливать.       — Сейчас пациентов не так много, но вы и так всё увидите, — рассказывал Рубинштейн.       Как только они, оставив лошадей, поднялись по ступенькам ко входу в лечебницу и вошли внутрь, откуда-то нарисовалась его секретарша. Она шла за спиной у Кати, противно цокая каблуками. Это ужасно напрягало, но ради Оли Катя терпела. Им предстояло продержаться всего-то час-другой. Выдержать экскурсию, а потом уехать домой. Всё равно Олин отец уже решил, что не будет финансировать Рубинштейна. Их визит был всего лишь вежливостью.       Хорошо, что Исаев передумал давать деньги. Местечко было откровенно жуткое. Катя не любила больницы в целом как явление, но здесь ей особенно не нравилось. Атмосфера была слишком уж давящей. Да ещё и Рубинштейн то и дело посматривал на неё, вроде бы не скрываясь, совсем не украдкой, но как-то хитровато. Кате было неуютно.       Пациенты в открытых палатах были заняты своими делами и по большей части ничем не отличались от обычных больничных обитателей. Прослушав большую часть рассказа Рубинштейна, Катя вздрогнула, когда Оля требовательно сжала её руку. Оказывается, Рубинштейн успел задать ей какой-то вопрос.       — Простите, — смутилась Катя. — Что вы сказали?       — Вам когда-нибудь говорили, что у вас очень необычная аура, Екатерина? — доктор поправил очки.       — Да Катя у нас всегда светится, — попыталась спасти неловкую ситуацию Оля, видя, что Катя зависла. Что отвечать на такое, она совсем не знала.       — Дело не в свечении, совсем нет, — серьёзно продолжал Рубинштейн, покачивая головой. — Екатерина, вы могли бы подождать нас здесь, на диванчике. Кажется, вы неважно себя чувствуете.       — Да она всегда бледная, — Оля вцепилась в Катю мёртвой хваткой. И потащила её следом.       Рубинштейн говорил что-то ещё о своём проекте, пока они спускались по лестнице. С каждым этажом лампы становились всё ярче, но помещения всё равно мрачнели. Свет не спасал от гнетущей атмосферы подвальных застенок.       — На данный момент здесь находятся три пациента. Объект в этой палате в глубокой седации, так что здесь смотреть будет не на что. Мы пройдём дальше, я покажу вам тех, кому уже стало лучше, — сказал Рубинштейн, остановившись у большой железной двери. — И всё же, Екатерина, вам лучше подождать нас здесь. Вам нехорошо?       — Немного, — соврала Катя, прежде чем Оля успела опять открыть рот и затащить её за собой в застенки.       — Присядьте здесь и в случае чего зовите Софочку, — кивнул Рубинштейн.       Оля сердито глянула на неё и одними губами прошептала: «Предательница!», а потом засеменила следом за доктором, писклявым «детским» голоском интересуясь:       — Вениамин Самуилович, а что за объекты?       Софочка прикрыла ещё одну дверь, похожу на шлюз, и ответ Рубинштейна Катя уже не услышала.       Единственный стул в обитом железом предбаннике доверия не внушал, да и садиться Кате совсем не хотелось. Поэтому она принялась слоняться от стены к стене. Несколько минут ей удавалось старательно игнорировать ту, первую дверь, у которой остановился Рубинштейн. Она была похожа на дверь тюремной камеры — массивная, с окошком. Но всё же любопытство пересилило.       Подойдя, Катя боязливо прикоснулась ладонями к холодному металлу и заглянула в стекло.       Комната внутри была как во всех фильмах про психушки: просторная, обитая чем-то серым и мягким, плохо освещённая. В центре ярким пятном лежала замотанная в короткую смирительную рубашку фигура. Белая ткань обхватывала её так крепко, что Катя почти разглядела швы белья. Худые ноги в лосинах были поджаты. Рыжие волосы растрепались. Девушка совсем не шевелилась и, похоже, спала, так что Катя долго разглядывала её, щурясь от перепада света. Связанная девушка была красивой.       Она ждала, что вот-вот лязгнет засов и Рубинштейн или его инфернальная Софочка застанет её за подсматриванием. Но никто не появлялся. Вдруг пациентка — «объект» — шевельнулась. Катя вздрогнула и отпрянула от стекла, зажав рукой рот. Потом всё же вернулась и, встав сбоку, аккуратно заглянула снова. Девушка медленно выгнула шею, упершись макушкой в пол, и широко раскрыла рот. Сперва Кате показалось, что та кричит, но потом девушка поняла, что «объект» просто широко зевает.       Пошевелив плечами, будто устраиваясь в смирительной рубашке поудобнее, пациентка перекатилась и медленно села. Голова её осталась склонена к плечу, будто шея надломилась. Тёмные провалы глаз уставились на дверь, прямо на окошко, в которое втихаря смотрела Катя. Испугавшись, что её заметят, Катя прижалась спиной к двери. Сердце колотилось, как бешеное.       Разве «глубокая седация» — это не сон на таблетках? Почему та сумасшедшая проснулась? Что-то не так? Катя подумала, что прежде, чем звать Рубинштейна, стоит ещё раз посмотреть на сидящую посреди камеры девушку. Она снова повернулась, чтобы заглянуть сбоку в окно и тут же вскрикнула — обрамлённое рыжими волосами лицо с тёмными кругами вокруг глаз дышало прямо в стекло. У Кати чуть сердце из груди не выскочило от испуга.       — Тшш! — возмущённо приподняла брови сумасшедшая. Глаза её от этого сделались ещё больше и темнее. — Ты кто?       — К-Катя, — пролепетала Катя, обомлев. — А т-ты?       — Птица, — девушка за стеклом оскалилась в кривой улыбке. Светло-карие глаза остались безжизненными.       — Какая птица? — взяв себя в руки, переспросила Катя. В конце концов, чего ей было бояться? Сумасшедшая была там, за дверью. Никакой угрозы она не представляла.       — Меня так зовут, — сообщила она. — Птица. Как там погодка?       — Дождь собирается, — Катя даже не знала, зачем поддерживает светскую беседу, но ей вдруг стало жалко девушку. Вряд ли она попала в комнату с мягкими стенами от хорошей жизни. Бедняжка… — А вы здесь давно?       — Дня два, — что-то прикинув, ответила сумасшедшая. Не было похоже, что она слишком не в своём уме. — Рубенштейна в шашки обыграла, а он обиделся, вот и сижу теперь здесь. А ты?       — Я в гости, — нашлась Катя. Разговор ощущался как сон при температуре, но почему-то она не могла заставить себя отойти от стекла.       — Так заходи, — Птица кивнула в сторону.       — Не могу, здесь же закрыто, — виновато улыбнулась Катя. Птица улыбнулась тоже. Лицо у неё, хоть и осунувшееся, было очень симпатичным. Строгое, с высокими скулами и чётким овалом. Кожа бледная, почти фарфоровая, но с едва заметным мерцанием, как будто под ней скрывались далекие звезды. Макияж не помешал бы, как и прикид получше смирительной рубашки.       — Так там панелька с клавиатурой, — Птица коротко по-вороньи моргнула. — Ты введи код, всё откроется. Пятнадцать-двадцать шесть.       Катя машинально потянулась ввести названные цифры и взвизгнула от неожиданности, когда её грубо схватили за руку.       — Разумовская, а ну марш на место! — рявкнула Софочка в стекло. Её острые ногти больно царапали Кате кожу. Наваждение спало. Катя испуганно посмотрела на свою руку, потом на Птицу. Та перестала улыбаться и с ненавистью вперилась взглядом в Софочку.       — Сучка, — выплюнула она.       Спешащий к ним Рубинштейн в компании взволнованной Оли укоризненно окликнул:       — Ну что же вы сразу ругаетесь!       Глянув на него, Птица зло сверкнула светло-карими глазами и вдруг закричала. Катя и Оля зажали уши руками. Софочка принялась вытаскивать из шкафичка рядом с дверью какие-то жгуты и шприцы, пока рубинштейн командовал:       — Уколите ей ещё пол кубика пропофола и через полчаса добавьте анксиолитики. Софочка, и сделайте мне периферический доступ на случай, если это не возьмёт!       Крикнув это, он взял Олю с Катей за плечи и подтолкнул к выходу. Как только он закрыл внешнюю дверь, оставив Софочку набирать шприцы, звуки страшных криков сразу же исчезли.       — Что это было? — испуганно спросила Оля.       Рубинштейн, одёрнув халат и приняв прежний благостный вид, спокойно пояснил:       — Очевидно, успокоительные перестали действовать. Яркий пример маниакальной фазы, знаете ли. Одни навязчивые идеи чего стоят. Здесь мы имеем дело не только с пограничным расстройством личности как таковым, но и с различными шизотипическими проявлениями. Это помимо того, о чём я вам рассказывал, Ольга. Разумовскую преследуют кошмары и она убеждена, что вне стен лечебницы она справится с ними легче. Как только начинаем лечение, пытается сбежать. Прошу прощения, если она вас напугала, Екатерина. Она умеет внушать людям некоторую долю послушания, когда ей что-то очень нужно.       — Похоже, она не хочет расставаться со своими кошмарами, — пробормотала Оля. Они с Катей переглянулись. — Вениамин Самуилович, нам пора. Вы показали всё, что хотели?       Что рассказывал Оле врач на обратном пути к выходу, Катя уже не слушала. Её потряхивало, ей хотелось принять душ и завернуться в одеяло где-нибудь под боком у Семёнова. Чёрт её дёрнул разговаривать с этой… Она же чуть не ввела код, уже собиралась открыть дверь! Пожалела, но не настолько же! Как загипнотизированная слушалась…       — Всего доброго, — на автомате пробормотала она, когда Оля пихнула её под руку.       — Надеюсь, до скорой встречи, Екатерина, — улыбнулся Рубинштейн, провожая её долгим внимательным взглядом. Ей казалось, что он всё ещё смотрит на неё, даже когда они с Олей уже сели в машину.       — Больше сюда ни ногой, — подруга нервно передёрнула плечами. — Дурдом какой-то.       Катя только кивнула. Но даже когда они уехали уже довольно далеко и ощущение чужого взгляда в спину пропало, в памяти всё равно стояли глаза Разумовской. Катя видела их на изнанке век, будто Птица теперь смотрела на неё изнутри. Яркие в обрамлении чёрных кругов, светло-карие, они излучали странное тепло. От него по телу Кати бежала нехорошая, неправильная дрожь. Поэтому она постаралась поскорее выбросить из головы всё, что произошло в лечебнице Рубинштейна. Всё равно встретить Птицу снова ей не светило. В больницу она возвращаться точно не собиралась.