Часть 1

Осенний воздух был холодным и острым, как лезвие. Люба, закутавшись в легкий шарфик, прибавила шагу. Сумка с парой туфель на каблуке, которые она наденет только у ворот училища, отчаянно била ее по бедру в такт бегу. Сегодня была дискотека. Сегодня она увидит Сашу. Александр Трофимов. Ее Трофим. Для всех он был кадетом с серьезным взглядом и стальной выправкой, но для нее – просто Сашей. Тем, кто спит на лекциях, смеется до слез над глупыми шутками Макса и по-мальчишески смущается, когда она берет его за руку первая. Мысль о нем заставляла ее сердце биться чаще, перекрывая даже колющую боль в боку от быстрой ходьбы. Она опаздывала. Пару часов назад задержалась на паре, и теперь каждая минута была на счету. «Только бы он не замерз, не ушел, не подумал, что я не приду», – пронеслось в голове. И тут же, нелепо и внезапно, ее нога на полном ходу попала в незаметную выбоину на асфальте. Раздался неприятный, сухой щелчок, и в щиколотке вспыхнула горячая, тошнотворная боль. Люба чуть не вскрикнула, схватившись за забор. «Нет. Нет! Только не сейчас!» Слезы предательски выступили на глазах. Она попробовала наступить на ногу – боль была резкой, но терпимой. Ходить можно. Бежать – нет. «Ладно, – сказала она себе, стиснув зубы. – Дойду. Он ждет». Каждый шаг отзывался ноющим эхом в кости. Путь, обычно занимавший пять минут, растянулся на пятнадцать. Но вот они, знакомые ворота училища. Из-за них доносились приглушенные удары баса, голоса, смех. Мир, полный света и жизни, в который ей сейчас было так больно входить. Она прислонилась к холодному кирпичу столба, достала из сумки туфли и, превозмогая боль, надела их. Выпрямилась, отряхнула пальто, сделала глубокий вдох. Нужно улыбаться. Нужно быть красивой. Для Саши. Она прошла через КПП, кивнув знакомому дежурному, и окунулась в шумную суету гарнизона. Кадеты и девушки сновали туда-сюда, смеялись, собирались в кучки. Люба встала на то самое место, где они всегда встречались – под старым кленом у плаца. Минута, вторая, пятая. Саши не было. «Наверное, задержался по делам», – подумала она, но внутри уже зашевелилась маленькая, тревожная червоточинка. Она внимательно вглядывалась в каждую проходящую мимо пару. Вот Илья Сухомлин о чем-то горячо спорил, размахивая руками. Вот Степан Перепечко, красный как рак, пытался что-то рассказать двум девушкам. А вот и Максим Макаров, с характерной ухмылкой, пробирался к буфету. – Макс! – окликнула его Люба, помахав рукой. Макаров обернулся, и его улыбка стала еще шире.– Любка! Привет! А где наш-то беглец? Небось, опоздал, козел? – Я его жду. Не видела его? – С утра видел. Говорил, к семи будет тебя ждать. Странно, – Максим нахмурился и огляделся. – Эй, Сухомлин! Трофима не видел? Илья подошел, отвлекаясь от своего спора.– Трофима? Нет. Вроде, после ужина он куда-то слинял. Говорил, по делам. «По делам». Фраза снова кольнула Любу. – Давайте поищем, – предложила она, и голос ее дрогнул. Боль в ноге напоминала о себе с новой силой. Они с Максом начали обход. Спрашивали у Андрея Левакова, который только пожал плечами: «Не в курсе». Спрашивали у Степана, но тот был слишком поглощен собственным красноречием. Никто не знал, где Александр. Суета вокруг начинала раздражать. Музыка казалась слишком громкой, смех – фальшивым. Люба уже почти готова была сдаться, сесть на лавочку и просто ждать, как вдруг мимо них пробежал младший курсант, торопливо застегивая китель. – Эй, пацан! – остановил его Максим. – Трофима, третий курс, не видел? Курсант на секунду замялся, потом буркнул, глядя куда-то в сторону казармы:– Вроде… в казарме его видел. Бежал туда после ужина. И, не дожидаясь новых вопросов, рванул прочь. Люба и Максим переглянулись.– В казарме? На дискотеке? – удивился Макаров. – Что он там забыл? Но Любу вдруг осенило. Может, он приготовил ей сюрприз? Может, хочет уединиться, чтобы подарить что-то? Ее сердце снова забилось, но на этот раз – в предвкушении. Боль в ноге забылась. – Я схожу, проверю, – сказала она Максу.– Давай я с тобой.– Не надо. Я одна. Это… наверное, сюрприз. Она улыбнулась ему самой счастливой улыбкой, какую только смогла изобразить, и, прихрамывая, направилась к длинному, мрачному зданию казармы. Казарма была погружена в непривычную тишину. Все были на дискотеке или в увольнении. Длинный коридор освещали лишь редкие лампочки, отбрасывающие длинные тени. Ее шаги отдавались гулким эхом по бетонному полу. Она подошла к двери их кубрика. Она была приоткрыта. Из щели лилась узкая полоска света и доносились приглушенные звуки. Не речь, не смех. Какие-то странные, прерывистые вздохи, шепот. И тут ее сердце не просто заколотилось – оно словно провалилось в бездну. Что-то было не так. Что-то ужасно не так. Она медленно, как во сне, толкнула дверь. Первый, что она увидела – это спина Саши. Его знакомый китель был скинут на соседнюю койку. Он стоял, повернувшись к ней спиной, склонившись над койкой. И он был не один. Из-за его спины выглядывали женские ноги, обутые в туфли на высоких каблуках. Запачканный каблук покачивался в такс его движениям. Мир для Любы замер. Звуки пропали. Осталась лишь эта картина, врезавшаяся в сетчатку глаз с болезненной, фотографической четкостью. Разбросанная одежда. Его голые плечи. Чужая темная прядь волос на его подушке. – Саша… – это имя вырвалось у нее шепотом, хриплым и неузнаваемым. Александр замер, потом резко обернулся. Его лицо, секунду назад выражавшее страсть, исказилось ужасом и паникой. – Люба?! – он отпрянул, судорожно пытаясь натянуть брюки. – Что ты… Я не… Девушка за его спиной вскрикнула и натянула на себя одеяло. Люба узнала ее – это была Юля, та самая рыжая первокурсница из медицинского, которая всегда так пристально смотрела на Сашу. Люба не могла пошевелиться. Она просто стояла на пороге, чувствуя, как по ее щекам катятся ледяные слезы. Боль в ноге, в сердце, во всем теле слилась в один сплошной, невыносимый ожог. – Ты… обещал… – прошептала она. – Дискотека… Ты ждал… – Люба, я могу все объяснить! – Трофим сделал шаг к ней, его руки дрожали. – Это просто… так вышло. Она сама ко мне пристала! Я не хотел тебя обидеть, клянусь! Его слова были такими жалкими, такими фальшивыми, что они, казалось, висели в воздухе тяжелыми, ядовитыми парами. «Так вышло». «Сама пристала». – Ты… лжешь, – выдохнула она. – Ты все врешь. И тут в Саше что-то переломилось. Вид ее слез, ее немого укора, его собственная беспомощность и стыд – все это вылилось во внезапную, животную агрессию. Его лицо исказилось гримасой злобы. – А что ты хотела?! – крикнул он, и его голос прозвучал грубо и чуждо. – Вечно ты идеальная! Вечно ждешь, тянешься! Может, мне надоело это твое «милый-хороший»? Может, мне нужно что-то проще, без этих дурацких ожиданий?! Каждое его слово было ударом ножа. Люба смотрела на него, не веря своим ушам. Это был не ее Саша. Это был кто-то другой. Чужой, страшный человек. Она покачала головой, слезы текли ручьем, но она уже не могла издавать ни звука. Полная, абсолютная тишина отчаяния. Ее молчание, ее взгляд, полный такой глубинной боли, что он, казалось, видел его насквозь, добили Трофима окончательно. – Прекрати смотреть на меня так! – взревел он. – Убирайся к черту! Слышишь?! Убирайся! Это был последний щелчок. Последняя капля. Люба резко развернулась и выбежала из кубрика. Она мчалась по длинному коридору, не чувствуя ни боли в ноге, ни ничего вокруг. Только оглушающий рев в ушах и разорванное в клочья сердце. – Люба! Стой! – позади нее раздался отчаянный крик Саши. Он рванул за ней, на ходу натягивая китель. Он понял, что натворил. Понял, что перешел ту грань, за которой нет возврата. Ее лицо, ее глаза – в них он увидел конец. Конец всему. Он выскочил из казармы и увидел ее силуэт, мелькающий в темноте. Она бежала к воротам, странно подволакивая одну ногу. – Люба, прости! Я дурак! Я не думал! – кричал он, путая в словах. – Вернись! Давай все обсудим! Но она не оборачивалась. Она просто бежала. Прочь от него. Прочь от предательства. Прочь от боли. Она выбежала за ворота КПП, даже не взглянув на дежурного. Саша был метрах в двадцати позади, но быстро сокращал дистанцию. – Я люблю тебя! Слышишь?! Только тебя! – это была уже не злоба, а настоящая, паническая мольба. Люба выскочила на проезжую часть. Улица была плохо освещена. Где-то вдалеке завывал двигатель, набирая скорость. – Люба, осторожно! Машина! – закричал Саша, и в его голосе поселился леденящий душу ужас. Но она его не слышала. Она была в другом мире. В мире, где не было ни его голоса, ни воя мотора, ни ничего. Только бежать. Всегда бежать. Она так и не посмотрела по сторонам. Резкий, душераздирающий визг тормозов разрезал ночь. Глухой, кошмарный удар. Яркие фары на мгновение осветили ее легкую, хрупкую фигурку, отбрасываемую на обочину, как тряпичную куклу. Саша замер в нескольких шагах. Его крик застрял в горле. Мир сузился до этой точки на асфальте, до темного пятна, растекающегося вокруг ее головы, до неестественно вывернутой ноги в том самом туфельке, который она надела для него. – Нет… – это был даже не звук, а выдох абсолютного отчаяния. – Нет… Нет! ЛЮБА! Он подбежал к ней и рухнул на колени. Она лежала неподвижно. Ее глаза были открыты и смотрели в темное небо, но в них не было ни боли, ни упрека. Только пустота. Тишина. – Люба… милая… прости меня… – он трясущимися руками пытался дотронуться до ее лица, но боялся. – Дыши… пожалуйста, дыши… Сзади подъехала машина, из нее выскочил перепуганный водитель, что-то кричал в телефон. Подбежали кадеты с КПП, кто-то звал врача. Но для Саши ничего этого не существовало. Был только он, холодный асфальт и ее бездыханное тело. Он схватил ее за руку – она была еще теплой. – Я люблю тебя, – шептал он, сжимая ее ладонь. – Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю… Но было уже поздно. Прошли годы. Десять долгих, пустых лет. Кладбище было тихим и безлюдным. Осенний ветер гнал по аллеям опавшие листья и шелестел в голых ветвях берез. К одной из могил, ухоженной и аккуратной, с простым белым памятником, подошел мужчина в военной форме. Он был высоким, подтянутым, но в его осанке читалась невыносимая тяжесть. В руках он сжимал букет из белых хризантем. Александр Трофимов подошел вплотную и опустил цветы к подножию памятника. «Любовь Андреевна Соколова. Любимая дочь. 1990 – 2007. Спи спокойно, наше солнышко». Он стоял молча несколько минут, глотая комок в горле. Он делал это каждый год, в день ее смерти. И в день ее рождения. И просто когда становилось невыносимо. – Здравствуй, Люба, – наконец, прошептал он. Голос его был хриплым от неизбывной боли. – Прости, что редко… Служба. Он мямлил что-то о командировках, о новостях в училище, о том, что Максим женился, а Илья уехал служить на Север. Пустые, никому не нужные слова, чтобы заполнить тишину. – Мне снишься часто, – голос его сломался. – Все тот же сон. Ты бежишь, а я кричу, чтобы ты остановилась… Но ты не слышишь. И просыпаюсь… А тебя нет. Он провел рукой по холодному камню, словно пытаясь ощутить ту теплоту, которую навсегда утратил. – Я так и не женился, – признался он. – Не смог. Не могу ни с кем… после тебя. Каждую смотрю и вижу твои глаза. Тот взгляд в казарме. Он закрыл лицо руками, но слез уже не было. Они высохли много лет назад, оставив после только выжженную пустыню в душе. – Я стал хорошим офицером, как ты и говорила, что у меня получится. Но это ничего не значит. Ничего не стоит. Потому что ценою этому стала ты. Он знал, что его друзья, те, кто остался, до сих пор не могут простить ему тот вечер полностью. Они общались, но была невидимая стена. Стена из его вины и их памяти. – Я прожил эти годы, но это не жизнь, Люба. Это наказание. Мое заслуженное наказание. Каждый день я вспоминаю твое лицо. Твою улыбку. И тот последний твой взгляд… Прости меня. Если можешь. Я знаю, что не заслужил. Ветер снова зашелестел листьями, и ему показалось, что это ее тихий, прощающий вздох. Но это была лишь иллюзия. Александр Трофимов выпрямился, отдал честь, как делал это всегда, повернулся и пошел прочь по аллее. Его одинокая фигура медленно растворялась в осенних сумерках. Он уходил, чтобы продолжать нести свое бремя. Единственное, что у него осталось. Бремя вечной разбитой любви и одного рокового вечера, который забрал у него все. Я вижу, как свет накрывает мой дом Вертикальной волной Ты вряд ли оценишь сей ход музыкальный Ну что же мне сделать с тобой? Я был безутешен, я стал безмятежен Все это цветет без тебя Но вот мы стоим перед ликом великих свершений Где ты и где я Так мне и надо – все грубость моя – Быть одному, что я сделал плохого Чтоб эту любовь свою уберечь от себя Всю любовь твою защитить от себя Ты мой ум, моя страсть, моя гордость Любовь моя Любовь моя Любовь моя Я чувствую жар обретенного слова Пусть будет твоим Случайные формы пустых отражений в золе Пусть все будет твоим Сияние смерти, гниение жизни Биение бывших одним Но вот мы стоим перед ликом великих свершений Ну хоть вместе стоим Так мне и надо – все грубость моя – Быть одному, что я сделал плохого Чтоб эту любовь свою уберечь от себя Всю любовь твою защитить от себя Ты мой ум, моя страсть, моя гордость Любовь моя Любовь моя Любовь моя Прости мою зависть Любовь моя Прости мою ревность Любовь моя Прости мою жадность Любовь моя Прости мою бедность Любовь моя Прости меня Любовь моя Любовь моя Любовь моя