Часть 1

Ты не про всех, как и я тоже Эндрю Миньярду не смотрят в глаза дольше трех секунд. Его стараются не касаться - а если такое и происходит, то тут же торопливо, панически одергивать руку. С ним никто лишний раз, без необходимости не взаимодействует - даже ближайший круг и так называемая "семья". С Эндрю обходятся как с бешеным псом на поводке - стараются лишний раз не дергать и не попадать в его поле зрения в принципе. Никто не хочет нарываться, потому что не знает, когда этого психа переклинит. Эндрю Миньярда не понимают - как следствие бояться. Игнорируют. Он изгой даже среди изгоев. А Андреа Ривед...кажется, она понимает каждое его действие. Каждую его мысль, каждую логическую цепочку. Потому что она - такая же. Услышь, как шумит моя кожа У Эндрю под длинными-длинными черными повязками - шрамы. Белые, прямые, паралелльные друг другу, идущие по всей длинне рук. Андреа в этом уверена - потому что зачем же еще носить такие длинные перчатки в любую погоду? Потому что однажды, на тренировке в спортивном зале одна повязка задирается, обнажая полоску кожи, и она видит прямой, белый, ровный шрам. Слишком прямой, как для полученного случайно. Как и пять других, идущих аккурат за ним. И в конце концов потому что у нее - под длинными рукавами футболок, кофт, и спортивной экипировки - такие же. Длинные, белые, слишком неестественные. Нанесенные ею себе самой. У нее в таких шрамах руки, бедра, ноги, ребра. Они слишком большие, слишком яркие, слишком жалкие, слишком уродливые на ее коже, чтобы показывать их другим, в конце концов. Поэтому она их скрывает. Миньярд, видимо, тоже. Остальные считают его грубым, безчувственным, равнодушным. Но Андреа знает: под этими повязками не только сила, не только защита, в виде ножей, но и его величайшая слабость, уязвимость. Следы того, как он когда-то пытался уничтожить себя сам. Когда-то, когда весь остальной мир хотел того же: его уничтожения. И он ему поддался. Прогнулся. И сам вдавил лезвие в свою кожу. Почему Андреа уверена, что Эндрю Миньярд хотел именно этого? Потому что сама оставляла на своей коже первые порезы именно по этой причине. За ледниками кривляются рожи Эндрю Миньярд закидывает в свой рот белые шайбочки таблеток, и морщиться, когда проглатывает их, не запивая. Андреа знает: несмотря на то, что глотает он их как аскорбинки, вкус у этих таблеток намного хуже. Ведь это не витамины, не таблетки от горла для рассасывания детям до шести лет. В их вкусе ничем не подслащенная, ничем не приукрашенная аптечная химия, которая противной горечью оседает на языке в послевкусии. А потом разливается по телу бессилием и слабостью, напоминая: при другой дозировке ты был бы уже овощем. Так что будь послушным. Андреа раскручивает баночку, высыпает себе в рот три прописанные в рецепте врачем таблетки. Она на них уже полтора года, осталось ей еще столько же. Под таблетками она ощущает себя будто под стеклом, отделенной от реального мира. Она их ненавидит, ненавидит настолько искренне, насколько ненавидишь яд, который каждый раз глотаешь добровольно. Но скорректировать ее курс лечения могут только при очень хороших результатах и очень хорошем поведении. Чего, конечно, не будет. Не в ее случае. Она наблюдает за тем, как Эндрю отдает свои таблетки обратно Кевину, и думает о том, что идея не плохая - хранить их у кого-то другого. Чтобы одним прекрасным вечером не смыть в унитаз все, что есть в банке. Или не закинуть в рот. Протяжный крик, дитя кашалота Эндрю ненавидит касания, ненавидит вторжения в личное пространство. Андреа тихо смеётся себе под нос, когда он спросонья бьет локтем Нила, который прикосновением разбудил его. А еще удивляется - она бы незнакомца после внезапного пробуждения как минимум пырнула бы. Это бесит, это раздражает, это пугает - чужие руки на теле. Чужие, внезапные прикосновения на теле. Особенно, когда ты уязвим и дизориентирован. Но проблема в том, что люди не запоминают просто фразу "не трогай меня". Это так не работает. Словами тут не поможешь. Слова - дерьмо. Слова - пустой звук. Всем все равно на твои просьбы и мольбы. Никому неинтересны твои "пожалуйста" и "перестань". То, что твое "нет" значит хоть что-то - сказки для детей. Людей, особенно тех, кто сильнее никак не задевает твой пустой лепет. Единственный выход - бить и посильнее. Запугивать. Тогда да, со временем, они запомнят, что к тебе нельзя прикасаться. Ты больше не будешь беззащитен в их глазах. Ты больше не будешь жертвой. Ты будешь хищником. Андреа это знает хорошо. Андреа поглаживает в кармане насечку ножа, каждый раз, когда кто-то хотя бы задумывается о том, чтобы нарушить ее личное пространство. Она, блять, ненавидит, когда кто-то к ней лезет с прикосновениями. Чужие руки обжигают огнем, оставляют раскаленные отпечатки на коже. Мерзкие, противные, отвратительные и пугающие. Их не оттереть ни чем, не убрать эти ощущения, даже если содрать с себя кожу. Они слишком напоминают о тех, кто касался ее раньше. Андреа уверена, что у Эндрю так же. У меня есть путь - плохая дорога Лисы зовут Эндрю монстром, чудовищем. Тем, который ненормальный. Психом. На деле Андреа понимает, что это, конечно, не так. Монстр - не Миньярд. Монстр тот, кто сделал с ним то, что сделал. Тот, кто привел к таблеткам, белым шрамам, ножам в кармане и тяжелой форме ПТСР. Монстр тот, кто разодрал его на части, и бросил сростаться обратно, зная, что какие-то части точно останутся не подлежащими восстановлению. Монстр это тот, кто сделал это с ней. Вспоминая своих обидчиков Андреа испытывает бессильную злость - на них, ярость - на беззащитность самой себя. Тогда она не могла себя защитить. Она была ребёнком, она была слишком слабой. Какой бы сильной она не была сейчас - от монстров в прошлом ее это не защитит. И это будет злить, раздражать, доводить до глупых слез где-то на переферии до конца жизни. Интересно, у Миньярда тоже самое? Я не хочу больше думать о прошлом Триггеры подкрадываются и бьют в спину в самый неподходящий момент. Сет шутит - мерзко шутит прямо при лисах, о том, что сделает с Андреа, если ее стратегия на игру проваливалиться, и как заставит ее "отплатить" всей команде, если она прогадает. Секунда - Сет смеётся, секунда - его голова встречается со стеной, когда Андреа резко налетает на него. Тормоза слетают напрочь, ею движет только ярость и голые инстинкты. Она тихо шепчет, что кастрирует его нахер. Что отрежет ему его член и засунет ему же в глотку, что заставит жрать и давиться. Ножом проверить у Сета наличие бессмертия ей не дают Мэтт и Ваймак. Они оттаскивают его под руку, утыкают лицом в пол, пытаются вырвать из рук нож. Когда она все же встречается взглядом с Миньярдом, на его лице - манимакальная улыбка, из его горла вырывается безумный смех, хотя сама Андреа прекрасно знает - ему вовсе не смешно, просто это единственная реакция его искалеченной психики на то, что триггеррит и его тоже. И на то, что она начала на Сета быстрее, чем она успел об этом подумать. Ее очередь наступает смеяться, когда Эндрю тоже самое делает с Ники за одну лишь "безобидную" шутку в сторону Нила. В моей пустоте слышен твой голос -Ривед, если ты вдруг думаешь, что ты особенная... -А это не так?-Андреа улыбается, когда Эндрю сверлит ее тяжелым взглядом. Когда пытается затравить ее, загнать в угол теми же приемами, которые у него работали на остальных до этого. Он будто бы специально пытается то ли подтвердить, то ли опровергнуть теорию в своей голове. О том, что Андреа такая же, как он - или наоборот обычная. -Миньярд, ты ведь и сам это уже заметил, верно? Я видела, как ты смотрел. Когда я принимала таблетки, когда напала на Сета, когда моя футболка задралась и показала шрамы на ребрах. И мой ответ на все твои не заданные вопросы: да. Да, да, и еще раз да. Эндрю замирает - может, в шоке, что Андреа такая живо соображает после крекеров, может, его изнутри неприятно колит тем, что ее слова попадают точно в цель. Андреа вытягивает из кармана синие Пелл Мелл - у Эндрю такие же - и прикуривает одну. -Первый был мой дядя. Мой самый главный монстр. Мой самый главный кошмар.-Говорит она спокойно, ровно, точно зная, что Эндрю поймёт, что она имеет ввиду.-Потом....-вздох чуть тяжелее,-...была моя мать. Поехавшая сука, которой нельзя было заводить детей. Потом были мои одноклассники. В психушку я впервые попала в шестнадцать. Курс таблеток мне принимать ещё полтора года. Ножа у меня всего два. -Если ты вдруг думаешь, что то, что ты это рассказывает, что-то меняет, то ты обо мне не знаешь ниху... -Возможно, и не знаю тебя,-Андреа равнодушно перебивает, стряхивая пепел в пачку,- но я знаю - ты такой же, как я. Ты тоже...не про всех. Остальные...они никогда не поймут таких как мы. Она опускает руки, хватается за края рукавов и тянет их вверх, обнажая руки: те все в белых шрамах. От лезвий, от потушенных сигарет, от чужих рук. -У тебя такие же, я видела,-негромко говорит она.-Я видела...и все остальное. Взгляд Эндрю бежит по полоскам ее шрамов, хотя где-то внутри он определённо этого не хочет. Андреа видит, как сжимаются руки в его карманах, как темнеет взгляд. Чтобы понять, о чем именно он сейчас думает ей много не нужно. Она просто задаётся вопросом, чтобы на его месте подумала она. Что ее загоняют в ловушку? Хотят признания? Хотят, чтобы она выложила все карты в ответ? -Мне не нужно, чтобы ты что-то подтверждал, или тоже показывал...я...у меня кое-что есть для тебя.-Андреа лезет под чехол телефона непослушными пальцами, за уже изрядно потрепаной визиткой Добсон, которую она и сама не знала, зачем брала когда-то это.-Это Би. Она не такая...как другие психологи, психотерапевты. Она такая же, как мы. Она нас понимает. Взгляд Миньярда скользит по номеру. -И что она понимает?-Спрашивает он холодно. -Что проблема не в нас. А в них. Что это не мы слабые, странные, какие-то не такие, что это все...они.-Андреа протягивает карточку ближе к Эндрю. Миньярд выдирает визитку у нее из рук одним движением, сминает, и швыряет в открытое окно. -Нихуя ты не поняла обо мне, Ривед,-бросает он, перед тем как развернуться и выйти из комнаты. Андреа, в прочем, не переживает. Потому что знает: визитка с эйдетической памятью просто ни к чему. И да, скорее всего, Эндрю не запишется к Би ни завтра, ни через неделю. Но может, когда-нибудь, в особенно тяжёлую ночь или длинный день, Эндрю вспомнит о ней. Ведь Андреа понимает Эндрю так же, как понимает себя. Изломанную, искалеченную часть себя, которая уже никогда не срастётся правильно. Ту часть, шрамы которой идельно повторяют узор шрамов Эндрю.