Глава 1

Сторибрук, 2005 год. Она стояла у окна своей спальни, и смотрела вниз на город, созданный собственными руками. Сторибрук — ее совершеннейшее творение. Каждая улица вымерена, каждый дом стоит там, где ему положенно, каждый человек просыпается в одно и то же время, произносит одни и те же слова, делает одни и те же ошибки. Когда Реджина только наложила Проклятие, мир лежал у её ног. Она чувствовала восторг, такой жгучий и ослепительный. Белоснежка страдает. Очаровательный где-то там, тоже в неведении. А она, наконец-то, получила то, чего хотела всю жизнь: власть. Месть свершилась. Враги стерты, их прошлое забыто, их сказочные судьбы теперь принадлежат ей. Подойдя к зеркалу поправить и без того безупречный макияж, она взяла сумку, и направилась к двери. Утро в Сторибруке пахло кофе и однообразием. Реджина проходила по улице, чувствуя на себе взгляды одинаковые и уважительные, изящно кивая в ответ. Вот, женщина с корзиной яблок, ровно в восемь тридцать; шериф, тот самый, что когда-то был охотником, останавливается у перехода и помогает старушке перейти дорогу. На крыше напротив светится вывеска “У Бабушки”. Всё идеально и безупречно. — Доброе утро, мэр Миллс! — крикнула миссис Лукас, выходя из пекарни с очередным пирогом. — Доброе, — ответила Реджина, улыбаясь. Её голос звучал тепло, почти ласково. Миссис Лукас пошла дальше, и всё повторилось: тот же пирог, тот же жест, та же улыбка. И в какой-то момент Реджина поняла, что знает, как именно эта женщина вдохнёт через три секунды, как поправит волосы, как поставит корзину на бордюр. Каждое движение было предсказуемо. Она повернулась к шерифу, стоящему на перекрёстке. — Всё спокойно в городе, Грэм? — Всегда, мэр Миллс, — ответил он привычно, с тем же лёгким кивком, что и вчера, и позавчера, и сто дней назад. Всегда. Она кивнула, пошла дальше. Войдя в мэрию сняла пальто, прошла в кабинет, где бумаги уже лежали ровной стопкой. Она машинально их листала, одни и те же, бессмысленные, как и всё здесь. Бюджет, разрешение на ремонт дороги, список жителей — всё давно утверждено, подписано и утверждено снова. Телефон звонил ровно три раза, прежде чем секретарь заглядывал в дверь. За окном тот же вид, что и утром, автомобили едут в привычном ритме, птицы летают по тем же маршрутам, даже облака будто движутся одинаково, день за днём. Иногда ей казалось, что не только люди, но и сама природа здесь подчинена её воле. Ей нравилось, как жители склоняют головы, как никто не смеет перечить. Как всё, что здесь существует, дышит лишь с её позволения. Но с каждым днём это ощущение силы всё чаще сменялось на странное чувство… липкой апатии. Временами ловила себя на мысли: а что, если бы кто-то вдруг ослушался? Что, если бы кто-то сказал «нет»? Что, если бы хоть один человек посмотрел ей прямо в глаза не с уважением, не со страхом, а с вызовом? Она даже не знала, что сделала бы. Разозлилась? Или… обрадовалась? — Мэр Миллс, — произнёс один из работников, — мы подготовили отчёт о благоустройстве парка. Она подняла глаза. Молодой мужчина стоял с натянутой улыбкой, немного побледневший, как всегда, когда нужно было говорить с ней. Реджина взяла папку, открыла, пролистала пару страниц, и отложила. — Прекрасно. Вы свободны. — Он кивнул и поспешно вышел. Когда дверь закрылась, она ещё несколько секунд смотрела на пустое пространство, где стоял он. Они боятся меня. Выйдя вечером на улицу, она устало вздохнула. Мимо прошла женщина с коляской, та самая, что проходила и вчера, и позавчера, и, вероятно, завтра тоже. Младенец внутри смеялся одинаковым смехом, который повторялся день за днём. Такой чистый, беззаботный. Искренний. Она едва заметно нахмурилась. Перед возвращением домой, задержалась у городских часов. Массивная башня возвышалась над площадью, неподвижные стрелки, замершие в вечных 8:15. В их неподвижности была сила. Реджина всегда любила смотреть на них. Это был символ напоминающий о её победе. Особняк же встречал её тишиной. Она все чаще стала замечать, что тот наполнен давящим безмолвием. Та же мебель, тот же запах полированных поверхностей, те же идеально сложенные подушки. Поднявшись по лестнице, остановилась у двери в спальню где находилась огромная кровать, безупречно застеленная. Светильники, симметрично расставленные. Фотографии, где она одна, и ни одного лица рядом. Пройдя вперед, остановилась у окна, где город сиял огнями, одинаковыми, как и всё в нём. “Я всё сделала правильно. Я получила, чего хотела, месть свершилась и я наконец-то могу жить.” Утро начиналось по обыкновению с тёплого кофе, без сахара. Реджина сидела за столом и смотрела на документы, не читая. Чёрные строки сливались, превращаясь в мутную массу букв прямо у неё перед глазами. В городе было тихо, люди двигались, как заведённые, выполняя свои каждодневные ритуалы. И всё же, чувствовалась необъяснимая, пугающая своей неизвестностью пустота в груди. Она не любила признавать слабость, особенно перед собой, но в последние недели сон стал редким гостем. Реджина просыпалась среди ночи, садилась на кровати и не могла понять, чего ей не хватает. Временами ей снилось, будто она идёт по городу, и не узнаёт его. Люди без лиц, часы, которые стоят, солнце, которое не греет. Она просыпалась с комом в горле, и всё казалось слишком правильным. Слишком идеальным, чтобы быть живым. — Мэр Миллс, — голос секретаря вырвал её из мыслей. — У вас приём через десять минут. Она моргнула. — Отмените. — Это уже третий раз на сегодня, — мягко и с опаской заметил подчиненный. Реджина бросила на него холодный, острый, как лезвие взгляд. Тот чуть улыбнулся, но не посмел спорить, зная, когда стоит замолчать. Когда он вышел, Реджина подняла глаза к окну. В отражении виделась идеальная женщина в идеальном костюме, с идеальной осанкой. Она вдруг вспомнила, как Снежка стояла перед ней, с белыми пальцами, прижимая к груди цветок. «Ты ведь хочешь быть счастливой, Реджина?» — спрашивала она своим отвратительно мягким голосом, как когда-то в прошлом. Голосом, от которого всё рухнуло. Счастье. Проклятое слово. Она резко выдохнула и поднялась. Доктор Хоппер сидел в своём кабинете на главной улице. Колокольчик у двери тихо звякнул. Реджина вошла собранная, с тем самым непоколебимым движением плеч. На ней был строгий костюм глубокого винного цвета, идеально подчёркивающий линию талии; под ним белая шелковая блузка с аккуратным воротником. Туфли без единой царапины, сумка из мягкой кожи. Её волосы, блестящие и гладкие, как ночное полотно, были уложены безупречно. Всё в ней дышало контролем, собранностью, и всё же, когда она остановилась на пороге, на лице проскользнула тень неуверенности. — Мэр Миллс, — Арчи поднял глаза от записей. — Какая приятная неожиданность. — Не такая уж приятная, — сухо ответила она. — У меня просто… свободный час. — Понимаю. — Он кивнул. — Хотите поговорить? Реджина молчала пару секунд. Потом кивнула. Он указал на кресло. Её каблуки тихо простучали по полу. Она поставила сумку рядом с креслом, аккуратно, будто опасалась испортить гладкость его поверхности. Села. Руки легли на подлокотники, спина прямая, подбородок чуть приподнят. Кабинет Хоппера не походил ни на одно место в Сторибруке. Мягкий свет, был немного рассеянный, словно солнце заглядывало в окна через тонкие занавески. Стены, выкрашенные в спокойный серо-зелёный, украшали простые картины. Возле окна стоял высокий горшок с фикусом, листья которого слегка поблёскивали под лучами. На подоконнике лежали книги, в некоторых торчали закладки из цветной бумаги. На полках покоились не только психология и философия, но и детские сказки, сборники эссе, старые томики в потёртых обложках. Реджина на мгновение задержала взгляд на одной из полок где стояла крошечная фигурка кузнечика из бронзы, такая смешная и нелепая. Она фыркнула едва слышно. — Что вас привело, Реджина? — начал он мягко, почти буднично. Она прищурилась. Он был, как всегда, немного небрежен в своём виде — вязаный жилет поверх голубой рубашки, тонкая полоска очков, сползающих на переносицу, руки, чуть в чернилах от записей и растрёпанные волосы. — Любопытство. — Хорошо, — он слегка улыбнулся. — Тогда начнём с простого. Что вы чувствуете в последнее время? — Его голос был спокоен, немного низкий, с мягкой интонацией. — Я чувствую… — она замолчала. Слова застряли где-то в горле, — усталость. — Физическую? Эмоциональную? — Скорее раздражение, — она перевела взгляд в окно. — Всё идёт по плану, я добилась всего, чего хотела. — Но вы не чувствуете удовлетворения. Она холодно на него посмотрела, заставив прерваться и спокойно переждать ее гневный взгляд. — Иногда, — сказал он наконец, — пустота — это не признак провала. Это признак того, что внутри что-то изменилось. — Я не нуждаюсь в философии, — раздраженно ответила она. Он молча кивнул, на что она уже без злости усмехнулась. — Вы хотите сказать, что я… не счастлива? — Что вы видите, когда смотрите на этот город? На людей? — спросил он. — Я вижу порядок. Справедливость. Люди живут так, как должны. — Возможно, — Арчи кивнул, будто запоминая, — вам стоит найти что-то, что будет принадлежать только вам. — У меня всё принадлежит мне. — Нет, Реджина, — мягко возразил он. — Я говорю не о власти. Я говорю о смысле. Она чувствовала, как где-то в груди рождается неприятное чувство. И чтобы заглушить его, взгляд все чаще ускользал на книги, кресло, на то, как солнечный луч упал на край его стола. Она думала, что пришла сюда просто провести время, но чем дольше сидела, тем сильнее ощущала, что стены этого кабинета давят на её мысли. Она молчала долго. — И что вы предлагаете? — тихий вопрос. — Иногда помогает новое хобби. Или общение. Любовь. Слово ударило по ней, будто нож. Когда Хоппер произнёс слово «любовь», она инстинктивно выпрямилась резким, как у зверя, движением, которому случайно наступили на хвост. Она села еще ровнее. — Любовь… — повторила она почти с насмешкой, — забавно, доктор. Вы, кажется, забыли, что любовь — источник боли. — Как и исцеления, — напомнил тот. — Она разрушает. — Её голос стал тихим, но звенящим. — Любовь делает слабым. В груди вспыхнуло воспоминание, как она падает на колени, держит сердце мужчины, которого убила не она. Свет его глаз, его руки, запах конюшни и лилий. Она резко встала. — Я думаю, наш сеанс окончен. Арчи не стал останавливать. — Вы знаете, где меня найти, — тихо сказал он. — Когда захотите не управлять, а просто поговорить. Литтл Уингинг, 1985 год. Дом номер четыре на Тисовой улице стоял в ровном ряду таких же аккуратных и одинаковых домов. Они тянулись вдоль улицы, как клонированные улыбки, каждый с ухоженным газоном, одинаковыми почтовыми ящиками и шторами, за которыми прятались такие же одинаковые жизни. Дом Дурслей, на первый взгляд, ничем не отличался, разве что чистотой чуть сверх меры. В окне виднелся цветочный горшок, который миссис Дурсль вытирала от пыли каждый день, будто боялась, что кто-то заметит на нём соринку и решит, что она плохая хозяйка. Внутри же всё было иным. Тяжелый воздух, пропитанный запахом жареного бекона и хлорки; скрипящий пол, стены исписанные следами времени, хоть и тщательно скрытые под слоями краски. На полках в гостиной стояли фотографии Дадли — пухлого, краснощёкого мальчика, который улыбался с каждой рамки, держа то медвежонка, то кубок за победу, то просто без причины, довольный собой и миром. Ни одной фотографии другого ребёнка в этом доме не было. И Гарри знал это с ранних лет. Он знал, что здесь всё не для него. Стол был для семьи, диван для гостей, даже воздух казалось ему не принадлежал. Ему достался маленький мир под лестницей: низкий потолок, пыль, старые коробки, запах краски и сырости. Мальчик был худой, как тень, и кожа его казалась слишком бледной для ребёнка, который должен бы бегать на солнце. Взъерошенные волосы, тёмные и непокорные; большие и зелёные глаза, слишком внимательные и взрослые для пятилетнего мальчика. Дурсли наоборот казались другим миром. Дядя Вернон был большим и мясистым, с лицом, которое постоянно будто вот-вот должно покраснеть от возмущения. Он говорил громко, шагал тяжело и всегда пах одеколоном, мясом и сигарным дымом. Тётя Петунья была высокой, сухоплечей, с вечной складкой между бровей и голосом, похожим на скрип несмазанных петель. Её руки были вечно заняты тряпкой, кастрюлей, губкой, словно она боялась, что без дела у неё вдруг появится мысль. И Дадли — их гордость, их солнце, их смысл. Круглолицый мальчик с маленькими руками и слишком громким смехом, который часто звучал прямо возле Гарри, не от радости, а ради того, чтобы кто-то другой стал несчастен. Гарри не спал. Он лежал, прижавшись щекой к колену, свернувшись под старым, тонким одеялом, что пахло сырым деревом и пылью, и прислушивался к тишине дома. Наверху посапывал кузен, иногда переворачиваясь в своей огромной кровати. Размеренное дыхание тёти и храп дяди, грубый и тяжёлый, как грохот старого мотора. Он не знал, сколько сейчас времени, под лестницей никогда не видно часов, а солнечный свет сюда почти не добирался. Здесь, в чулане, было тихо и холодно. Но Гарри привык. Здесь он был никому не нужен, и в этом было странное утешение, в темноте легче было не чувствовать взгляды. Легче было не слышать, как Дадли хвастается новой игрушкой, купленной «за отличное поведение». Легче было не видеть, как тётя Петунья морщит нос, словно от него пахнет чем-то неприятным, хотя он только что вышел из ванной. Он размышлял, что если бы мог растворится в этой темноте, просто исчезнуть, это было бы даже хорошо. Тогда никто бы не кричал, никто бы не приказывал, и не нужно было бы каждый день спрашивать себя, что он сделал не так. Когда часы наверху пробили шесть, он уже сидел, натягивая на себя старые, протёртые штаны, постоянно норовившие упасть на пол. Он не знал, кому принадлежала эта одежда раньше, может, что-то из старых вещей Дадли, или, возможно, его дяди Вернона. Тётя Петунья поднимала Гарри раньше всех, иногда, когда солнце только касалось окон, но сегодня он проснулся раньше. Так проще, не слышать визгливое «Подъём, мальчишка!» совмещенное со стуком каблуков и шороха ведра, и не видеть, как дядя хмурится, если завтрак не готов вовремя. Он тихо открыл дверцу под лестницей, стараясь не скрипнуть. Половицы всегда предательски вздыхали, будто нарочно выдавая его присутствие. Тусклый и жёлтый свет ударил в глаза. На кухне пахло холодом и остатками жира, вчера был жареный бекон. Гарри знал, что бекона он не получит, и даже представить себе боялся, как сильно ему достанется, если он попробует хотя бы кусочек. Он достал продукты и сковороду, поставил ее на плиту и зажёг огонь. Он едва доставал до плиты, вставая на табурет, руки его дрожали, когда переворачивал яичницу, стараясь не уронить кухонную утварь. Готовил привычно, действия были доведены до автоматизма — разбить в миску яйца, взбить вилкой и вылить все в сковороду. Было важно, чтобы ничего не подгорело, иначе ему не только не достанется какой-либо еды, но еще получит несколько ударов за неосмотрительность. — Мальчишка! — уже через минуту раздался тонкий и раздраженный голос с верхнего этажа, — Надеюсь, ты не спишь! Он открыл рот, хотел ответить, но горло пересохло и дрогнуло. Он знал, что нельзя показывать дрожь, но иногда тело предавало. — Нет, тётя Петунья. Пока он готовил, дом постепенно оживал. Наверху слышались шаги, скрип мебели, шум воды. Завтрак был почти готов. Яичница для Вернона, поджаренные сосиски для Дадли, чай с молоком для Петуньи. Уже через пару минут на кухню ввалился кузен в пижаме с машинками и всклокочеными волосами. — Эй, уродец, налей мне сок! — буркнул он, плюхаясь на стул. Гарри налил. Осторожно, чтобы не пролить, ведь всего одна капля могла стоить ему целого дня без еды. Когда на кухне собралась вся семья, тот стоял в углу, у мойки, домывая остатки посуды после приготовления, и украдкой глядя, как они едят. Он не просил. Уже давно. Иногда, если дядя был в особенно хорошем настроении, ему позволяли доесть корку хлеба после всех, иногда, даже наливали немного чая. Но сегодня дядя Вернон был хмур. Значит, ничего. Никто не говорил с ним и никто не смотрел. Он просто стоял, будто мебель и слушал, как звякают вилки о тарелки, как Петунья обсуждает соседей, как Дадли хохочет, рассказывая, как будет гонять мальчишек во дворе. Слова долетали до Гарри приглушённо, словно через толстое стекло. Временами он представлял, что это не его семья, что он просто гость, чужой ребёнок, который скоро уйдёт домой. Туда, где пахнет не голодом и ненавистью, а свежим хлебом и теплом. Или что всё это сон, и однажды он проснётся в другом месте. Там, где кто-то обнимет его и скажет: «Доброе утро». После завтрака тётя вручила ему тряпку и ведро. — Полы, — коротко бросила она. — И чтобы никаких разводов и грязи. Гарри молча кивнул и начал. Он мыл полы, драил кухню, натирал подоконники, подрезал кусты у входа. Иногда он слышал, как за окном играют дети. Время от времени он поднимал голову, смотрел на них и сразу же опускал. Если тётя заметит, что он отвлёкся… Всё, что он делал, он делал осторожно, даже когда выносил мусор, он двигался тихо, не дыша громко. На улице было жарко, воздух стоял густой, липкий, как мёд, пах бензином и скошенной травой, рубашка прилипала к спине. Он не любил солнце, потому что под ним виднее были синяки на руках. Но даже это казалось лучше, чем быть в доме, где каждый взгляд выражал обвинение. Он стоял на коленях возле машины, оттирая грязь. Вода быстро нагревалась в ведре, губка скользила по металлу, оставляя мутные разводы. Дадли с друзьями проезжали мимо на велосипедах, кричали, смеялись и бросали в него камешки. Один попал прямо в плечо, но он не поднял головы. Только шепнул себе под нос: — Ничего. Ничего. Всё скоро закончится. Должно закончится. Гарри не знал, когда, но верил, что когда-нибудь точно всё это исчезнет, как сон. Он не знал, за что его не любят. В его голове не укладывалось, как можно быть виноватым просто потому, что ты есть. Однажды, когда он поливал кусты у забора мимо проходила соседка миссис Фигг. Она остановилась, посмотрела на него, как-то тихо и с сожалением, но ничего не сказала, лишь пожелала доброго дня. И Гарри впервые тогда понял простую истину. Взрослые все прекрасно видят, но никогда не вмешиваются. Следом пришло новое воспоминание, когда он услышал, как соседи смеются через забор. У кого-то был день рождения, там звучала музыка, пахло пирогом и свечами. И тогда, в тот момент, его озарило понимание, что он никогда не был на празднике. Не потому что сам не хотел, а потому что никто не хотел его видеть. Тот день, для Гарри, казался особенно бесконечным, к вечеру рубашка прилипла к телу, губы треснули от жажды, а живот сводило от голода. Он не ел с утра. Иногда Петунья могла дать ему остатки обеда, а бывало даже целую миску овсянки. Но сегодня она сказала: — Нечего обедать дармоедам. Он не спорил и просто вернулся под лестницу, там хотя бы тихо. Однажды утром он проснулся от боли. Рука была синей и распухшей, колени пощипывали от ссадин, а на губе чувствовалась запекшаяся кровь. Он не помнил, когда именно удар пришёлся, кажется, вчера, когда выронил ведро. Но он не плакал, лишь перевернулся на бок, прижав пострадавшую руку к груди. Он не понимал, почему взрослые, которые должны защищать, всегда причиняют боль. Почему они говорят о любви, но не замечают того, кто стоит рядом, голодный и уставший. Почему соседка, которая однажды увидела синяк у него на руке, лишь отвела взгляд и побормотала что-то про «мальчишеские шалости». Мир казался ему странным местом. Все взрослые говорили, что нужно быть добрым, но при этом злились, если кто-то был слабее. Все уверяли, что надо говорить правду, но сами вечно притворялись. И всегда улыбались соседям, только чтобы потом за закрытой дверью кричать на него, как будто он не ребёнок, а какая-то ошибка, досадная помеха в их аккуратной жизни. Дни сменялись такими же однотипными днями. Они тянулись одинаковыми серыми нитями. Петунья могла заставить его вымыть окна в холодную погоду, вычистить ванную, выстирать бельё руками. Вернон мог накричать просто потому, что кто-то позвонил не вовремя. Дадли смеялся, показывая на Гарри пальцем, и учил своих друзей играть в "Поймай Гарри", где Гарри всегда был тем, кого нужно догнать и ударить. Постепенно он стал меньше говорить, меньше мечтать и меньше ждать, что кто-то придёт и скажет: «Ты не виноват». Но внутри, в самой глубине, куда никто не заглядывал, что-то зарождалось. Он ещё не знал, что это. Но иногда, когда ложился спать и чувствовал всю несправедливость мира, он думал: если никто не добр со мной, зачем мне быть добрым с ними? Тогда он перестал плакать. Это утро началось, как и все другие, — с грохота по двери чулана и глухого крика Петуньи, требующей приготовить завтрак. Гарри привычно поднялся, как всегда, быстро, с привычной лёгкостью человека, привыкшего к приказам. Он уже знал, что утро не принесёт ничего нового. День был таким же серым, небо низкое, солнце будто застывшее за мутным стеклом, воздух удушливый от жары и пыли, а на кухне пахло чаем, маслом и злостью. Петунья уже суетилась у плиты, Дадли сидел за столом, откусывая ломоть тоста, как король, которому принадлежит весь мир. Гарри же двигался между ними тихо, осторожно, стараясь не скрипеть половицами. Вернон был уже сильно не в духе, и даже тишина его раздражала. — Быстрее, мальчишка! — буркнул он, — Я жду кофе! Гарри молча кивнул, чувствуя, как привычная тяжесть опускается на плечи. Кофе, поджаренные тосты, чистые тарелки, всё шло по привычному кругу. До тех пор, пока Дадли, лениво потянувшись, не опрокинул стакан с соком прямо на скатерть. — Мальчишка! Смотри, что ты наделал! — Вернон сразу рявкнул. Он хотел сказать, что это не он, но замер. За эти годы он уже знал цену словам, они только злили и ломали. Гарри опустил голову и потянулся за тряпкой, чтобы все убрать, и, возможно, всё бы снова обошлось обычной чередой криков и унижений, если бы не одна чашка, всего лишь старая, с голубыми цветами по краю. Она выскользнула из его пальцев, разбившись о пол. Мир застыл на секунду. А после прозвучало рычание. — Ты что наделал, уродец?! — голос Вернона походило на рычание. Гарри отступил, глядя на осколки у ног. Он хотел объяснить, что чашка просто скользнула, что это не специально, но голос отказывал ему и все, что он мог сейчас — это замереть. Вернон уже поднимался со стула, тяжело, медленно, будто из земли вырастал зверь. — Я говорил тебе… — начал он, подходя ближе, — проявлять уважение к людям, что по доброте своей душевной не выкинули тебя на улицу, и к дому в котором живешь, ты, неблагодарный нахлебник, вечно всё портишь! Он схватил Гарри за плечо, встряхнул, и чашечные осколки звякнули под ногами больно впиваясь и раня ступни. — Я работаю целыми днями, а ты… даже это не способен удержать! Гарри сжал зубы, не отводя взгляда, хотя сердце билось в груди так, будто хотело вырваться наружу. В следующий миг, он почувствовал, как мир качнулся и пол ушёл из-под ног, в голове загудело. Он не помнил, говорил ли что-то, не слышал собственных криков, лишь чувствовал удары всем телом. Чувствовал как боль пронзает грудь при попытке вдохнуть воздух, а неприятный, режущий слух хруст, казалось, навсегда остался звенеть в ушах. Не было страха, только ощущение, словно под этой яростью Вернона вдруг отразилась тень, что шевельнулась внутри него самого. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю! — рявкнул Вернон и толкнул его к стене. Голова Гарри с силой ударилась о штукатурку, но он не вскрикнул, а просто сполз вниз, оставляя кровоподтек на стене, глядя в глаза мужчине. В его взгляде было нечто, от чего Вернон невольно отпрянул. В груди стало жарко, будто внутри кто-то зажёг свечу, а затем ещё одну, и ещё, пока всё не заполнило светом. Пыль под ногами взвилась, как дым, а лампа на потолке качнулась. Он резко услышал собственное дыхание, каждое биение сердца, каждую каплю пота, скатывающуюся по виску. Всё неожиданно стало слишком чётким и настоящим. Вернон шагнул вперёд, но в ту же секунду свет в доме начал бесперебойно моргать. Ослепительно вспыхнула лампа, и в следующий момент погасла. Петунья закричала где-то позади, но звук её голоса утонул в густом, плотном гуле, заполняющем комнату. Гарри сидел неподвижно, чувствуя, как внутри него всё расширяется, будто его тело стало слишком маленьким для того, что в нём просыпалось. Он слышал тихий шёпот, на грани дыхания. Хватит. И тогда всё разом прорвалось. Мир разлетелся на части. Воздух рванулся наружу, как от взрыва. Свист и сияние, ощущение, будто время остановилось, всё вокруг стало ослепительно белым. Осколки чашки поднялись в воздух, шторы распахнулись, словно под порывом бури, посуда задрожала на полках. Вернон, казалось, кричал, но звук не проходил. Гарри лежал в центре этого света, и не чувствовал ни страха, ни мира вокруг. Только жар и боль, что зарождалась в груди, а сейчас заполняла собой каждую клеточку тела, сжигая его в адском пламени. Он пытался закричать, но вокруг был слышен лишь чужеродный гул, словно тысячи голосов шептали одновременно, на языке, которого он не понимал. Он не помнил, как кровь стекла по его лицу из носа, а пальцы дрожали. Не видел, как по стенам дома побежали трещины, как в воздухе дрожали крошки света, похожие на пепел. Он просто чувствовал, что что-то вырвалось, словно огромная дверь, веками запертая, наконец открылась. И в следующий миг всё исчезло.