Глава 6

Весна сменилась ранним летом так незаметно, будто сама природа не решалась заявить о перемене, словно не хотела спугнуть ту тишину и покой, что поселились в доме Реджины. Воздух стал теплее, свет — мягче, а запахи сада по утрам — насыщеннее, гуще. Где-то за домом пели птицы, а у открытых окон порой медленно колыхались лёгкие шторы, пропуская в комнаты шорох листвы и далёкий звон детских голосов с улицы. С тех пор как разбился и вновь соединился тот злополучный стакан, прошло всего несколько дней, когда Реджина сдержала обещание и сказала Гарри, что пора. Он тогда волновался — не потому что боялся, что не получится, а потому что не понимал, как это можно учить. Магия, по его представлению, была чем-то вроде случайности, капризом, который сам выбирал, когда явиться. Но Реджина сказала иначе. — Магия — это не буря, Гарри. Это дыхание. Просто пока ты не умеешь его слышать. Первое занятие они провели в библиотеке, в самом солнечном её углу, где мягкий свет ложился на ковер и страницы книг, а воздух пах пылью, бумагой и лавандой. Реджина принесла две свечи — тонкие, восковые — и поставила на стол. — Сегодня ты не будешь ничего поджигать, — сказала она с лёгкой усмешкой, уловив тревогу в его взгляде. — Сегодня ты просто будешь смотреть. Она зажгла одну свечу, вторую оставила нетронутой. — Смотри на пламя, — сказала она. — Не пытайся ничего делать. Просто дыши и слушай, что ты чувствуешь. Он сначала не понимал, что значит «слушать внутри», но со временем начал улавливать — едва заметное покалывание в кончиках пальцев, тихое тепло под кожей, лёгкий отклик где-то в груди, будто внутри него жил ещё один ритм, не похожий на биение сердца, но тоже живой. С каждым днём занятия становились немного другими. Иногда они просто сидели молча, и Реджина просила его закрыть глаза и представить, как воздух вокруг дышит вместе с ним. Иногда давала простые предметы — перо, лист, камешек — и говорила: «Не трогай. Просто почувствуй, где он в пространстве». Поначалу Гарри думал, что всё это — просто игра. Но однажды, спустя пару недель, когда он сидел за столом, напротив неё, и сосредоточенно следил за перышком, оно вдруг чуть качнулось. Совсем немного. Но он видел. Он знал, что не показалось. Он поднял глаза — Реджина уже смотрела на него, и в её взгляде было то самое одобрение, которого он всегда ждал в детстве, но так и не дождался ни от кого. — Видишь? — мягко сказала она. — Это не случайность. Это ты. Он улыбнулся — искренне, по-настоящему, впервые за долгое время. С тех пор он стал заниматься сам, даже когда Реджины не было дома. Он садился на пол у окна, ставил перед собой карандаш, книгу, любой предмет, и пытался почувствовать ту самую нить, что соединяет всё вокруг. Бывало ничего не выходило, и тогда он раздражался, но потом вспоминал, наставление Реджины: «Сила не любит нетерпения». И всё начинал сначала. Иногда, вечером, она заходила к нему в библиотеку и, не говоря ни слова, просто садилась рядом. Они могли часами сидеть в тишине, слушая, как щёлкает старая лампа или как ветер шевелит страницы раскрытой книги. В такие моменты Гарри ощущал странное спокойствие — то, которого никогда раньше не знал. Школа тем временем подходила к концу. Последние недели были лёгкими — учителя уже не требовали многого, дети больше смеялись, чем писали, а после уроков Гарри возвращался домой, где его ждал запах свежей выпечки и голос Реджины, зовущий к обеду. Он привык к этому дому, к его тишине и звукам, к тому, как по утрам солнце ложится на лестницу, а по вечерам в окнах отражается закат. В один из дней, когда жара стала почти летней, Реджина решила, что пора сделать шаг дальше. — Ты уже чувствуешь магию, — сказала она, когда они снова сидели в библиотеке. — Теперь попробуй позволить ей двигаться. Не силой. Не желанием. Просто позволь. Он кивнул и сосредоточился. Перед ним лежала книга. Он смотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую черту обложки, каждую пылинку. Сначала ничего. Потом вдруг — лёгкий толчок, будто воздух сам сдвинулся. Книга дрогнула, сдвинулась на пару сантиметров. — Получилось! — воскликнул он, не веря своим глазам. Реджина улыбнулась. — Получилось потому, что ты не заставлял. Ты просто позволил. Он гордился собой. Но ещё больше — чувствовал благодарность. За то, что она рядом, что она верит в него. Эти уроки продолжались всё лето. Иногда они проходили в саду, среди зелени, где пчёлы гудели над цветами, а воздух дрожал от тепла. Иногда на кухне — где Реджина заставляла его двигать ложку или яблоко, и смеялась, когда у него не выходило. Иногда они разговаривали о силе — не как о волшебстве, а как о живом существе, которое нужно уважать. — Магия — не инструмент, — говорила она. — Она часть тебя. Если будешь обращаться с ней как с игрушкой — она обидится. Если как с врагом — замолчит. А если как с другом — она ответит. И Гарри слушал. Понимал не всё, но чувствовал смысл. Постепенно он начал доверять не только магии, но и самому себе. Страх, что она его бросит, что накричит, что разозлится — растворился где-то между днями, среди разговоров, смеха, запаха выпечки и книг. Иногда он ловил себя на том, что ждёт её шагов в коридоре — не со страхом, а с теплом. Он стал чаще улыбаться. Спокойнее говорить. Даже в школе начали замечать, что он больше не вздрагивает от громких звуков и не смотрит в пол, когда с ним разговаривают. Реджина же, наблюдая за ним, чувствовала, как что-то в ней самой постепенно меняется. Как будто его рост, его тихие победы отзываются и в ней. Иногда, когда он сидел рядом и с закрытыми глазами тянул руки к перу, она почти чувствовала — как слабое, едва ощутимое дуновение — ту магию, что когда-то текла в ней самой. Дни шли, солнце поднималось всё выше, и июль вступал в свои права. Гарри уже мог поднять перышко, чуть сдвинуть книгу, зажечь свечу лёгким толчком воли. Он не хвастался этим, не показывал — просто знал, что может. И однажды утром, когда Гарри открыл глаза и повернулся на бок, в груди у него дрогнуло что-то странное, будто память осторожно прикоснулась изнутри, напомнив — сегодня его день рождения. Он пролежал ещё несколько минут, глядя в потолок, и не знал, что чувствовать. Раньше этот день никогда не был праздником, ни радостным, ни хоть сколько-нибудь отличным от всех остальных. У Дурслей никто не поздравлял его, никто не говорил «с днём рождения», не ставил свечей в торт, не заворачивал подарков. Если он и вспоминал об этом дне, то только потому, что в его жизни ничего другого не происходило. День рождения был просто ещё одним напоминанием, что он существует — и никому от этого не легче. Он перевернулся на живот, прижал подушку к груди и вздохнул. В голове мелькнула мысль, что, возможно, Реджина и помнит, что он говорил ей о дате своего рождения, но вряд ли придаёт этому значение. У взрослых, как он заметил, хватает забот, чтобы забыть о мелочах вроде дней рождения. А даже если и не забыла — зачем ей вообще отмечать? Она и так делает для него больше, чем кто-либо когда-либо делал. Он встал, потянулся, надел рубашку, аккуратно пригладил волосы — привычное утро, ничем не отличающееся от предыдущих. Только внутри будто стояла тишина, чуть звенящая, как перед грозой, будто воздух затаил дыхание в ожидании чего-то, что он сам не мог назвать. Когда Гарри спустился вниз, в доме было непривычно тихо. Ни звука с кухни, ни шагов в гостиной. Он уже хотел позвать Реджину, когда вдруг заметил — дверь в кухню приоткрыта, и оттуда пробивался мягкий свет, будто солнечный, но какой-то особенный. Он толкнул дверь и замер. Комната была украшена — не пёстро и не вычурно, а так, как это могла сделать только Реджина: со вкусом, с какой-то сдержанной торжественностью. На столе — белая скатерть, усыпанная крошечными лепестками роз, рядом — букет свежих цветов в стеклянной вазе, а посередине, словно венец всему этому, — торт. Настоящий, высокий, в глазури цвета топлёного молока, со свечами, уже зажжёнными и тихо покачивающимися от лёгкого сквозняка. А рядом стояла Реджина. В простом, но элегантном платье, с лёгкой улыбкой и тем самым выражением лица, в котором смешались строгость и тепло. — С днём рождения, Гарри, — сказала она негромко, и голос её прозвучал как-то по-особенному мягко, как будто само утро заговорило. Он не сразу смог ответить. Горло сжалось, и слова застряли где-то внутри, не желая выходить. Он просто стоял, глядя на неё, на свечи, на блеск глазури, и не верил — не мог поверить, что всё это для него. — Я… — он попытался что-то сказать, но голос дрогнул, и он лишь выдохнул: — Это… для меня? — Конечно, для тебя, — спокойно ответила Реджина, подходя ближе и поправляя на столе коробку, завёрнутую в бумагу глубокого синего цвета, перевязанную золотистой лентой. — У тебя сегодня праздник. И я не позволю, чтобы он прошёл как обычный день. Он молча смотрел на коробку, на ленту, на её руки — и не знал, что с ним происходит. Никогда прежде никто не делал ничего подобного. Никогда никто не говорил ему этих простых слов. Его день рождения. Его. Он впервые ощутил, как это звучит — будто внутри зажглась свеча, и её огонь мягко растекается по груди. — Спасибо, — тихо произнёс он, почти шёпотом. Реджина кивнула, улыбнувшись так, что в её глазах мелькнуло нечто, похожее на гордость. — Загадай желание, — сказала она. Он закрыл глаза. Долго не мог придумать, чего бы пожелать. У него было всё, чего он когда-то хотел: крыша над головой, тепло, человек, который о нём заботится. И всё же, когда он наконец вдохнул и выдохнул, свечи погасли, а где-то внутри прозвучала мысль — «пусть всё это не исчезнет». Они завтракали вместе — торт был сладким, нежным, с ароматом ванили и чего-то едва уловимого, домашнего. Гарри ел осторожно, как будто боялся разрушить это утро, а Реджина наблюдала за ним с таким видом, будто в её сердце распускается что-то, что она сама не ожидала когда-либо почувствовать. Когда они закончили, она придвинула к нему подарок. — Открой, — сказала, и в голосе её звучала лёгкая, почти игривая нотка. Он осторожно развязал ленту, снял бумагу — и увидел перед собой аккуратный набор книг. Старые издания, с мягкими кожаными переплётами, каждая с тиснёнными буквами и запахом пыли и времени. Среди них — «Сказки Барда Бидля», «Путешествия Гулливера», «Таинственный остров». Он провёл пальцами по корешкам и улыбнулся — той редкой, тихой улыбкой, которая возникает не от удивления, а от чувства, что кто-то действительно понял тебя. — Я помню, как ты говорил, что любишь читать, — сказала Реджина, присев рядом. — Пусть это будет твоё маленькое убежище на дождливые вечера. Он хотел что-то ответить, но лишь кивнул. Потому что если бы сказал хоть слово, оно наверняка сорвалось бы в слёзы. Весь день прошёл как во сне — лёгкий, солнечный, наполненный теплом. Реджина позволила ему не заниматься ничем серьёзным, и даже после обеда, когда он предложил помочь ей в саду, только махнула рукой: — Сегодня никаких дел. У тебя особенный день. Он не знал, что это значит — особенный день. Но чувствовал: да, именно таким он и должен быть. Под вечер, когда солнце стало склоняться к горизонту, Реджина сказала, что у него есть ещё один сюрприз. Гарри, уже почти научившийся не ожидать ничего, только пожал плечами, но когда они вышли в гостиную, он увидел, что стол накрыт заново, на подносе — лимонад, тарелки с пирожными и закусками, а через несколько минут в дверь позвонили. — Это… кто? — спросил он, настороженно, почти испуганно. Реджина улыбнулась. — Пара твоих одноклассников. Не пугайся. Это всего лишь друзья. Друзья. Слово, в которое он раньше не верил. Он стоял, чувствуя, как внутри всё сжимается — от страха, от непривычки, от стыда, — но дверь открылась, и в дом вошли знакомые лица: мальчик из его класса, с которым он сидел за одной партой, девочка, с которой он однажды делил яблоко на перемене. Они смущённо улыбнулись, держали в руках какие-то маленькие коробочки, и в их глазах не было ни жалости, ни насмешки — только простое, детское желание быть рядом. Реджина, как и всегда, держалась с достоинством, но внутри, если бы кто-то посмотрел внимательнее, её глаза чуть теплее блестели, чем обычно. Она наблюдала, как Гарри неловко здоровается, как постепенно оживляется, как впервые за весь вечер смеётся — по-настоящему, звонко, без страха. Гости остались до позднего вечера. Они играли, разговаривали, ели сладости, а потом все вместе вышли в сад — там горели фонарики, воздух был тёплый, и где-то высоко над ними мерцали первые звёзды. В саду стоял тот особенный вечерний свет, который бывает лишь летом, когда солнце, словно забыв, что пора уходить, задерживается у горизонта, окрашивая всё в золотисто-медовые оттенки. Воздух был густ от запаха травы, свежего печенья и лимонада. Где-то над деревьями звенели стрекозы, а дети смеялись, бегая между цветочных клумб. Гарри смеялся вместе с ними. Настоящим, открытым смехом — тем, которого Реджина ещё не слышала. Сидя у окна, она наблюдала за ним: за тем, как он, чуть неуклюжий, но старательный, пытался угнаться за остальными, как в его лице не осталось тени того мальчика, которого она когда-то забрала из больницы. Реджина подошла к дверям, и впервые за долгое время позволила себе чуть расслабить плечи. Ей казалось, что, возможно, впервые за много лет всё идёт так, как должно. Без боли, без потерь, без теней прошлого, от которых она устала. Она даже позволила себе легкую улыбку — ту, что не предназначена для публики, а только для самой себя. И именно в этот момент, когда вечер был почти совершенным, когда над садом уже вспыхивали первые фонарики и небо начинало темнеть, она почувствовала лёгкий сквозняк — не ветер, а что-то другое, тихое, как присутствие. Она обернулась — и увидела его. Мистер Голд стоял у ворот, опираясь на трость, словно был здесь всегда. Его лицо освещалось мягким светом фонаря, и, как всегда, невозможно было понять — улыбается ли он или просто изучает собеседника. — Какая прелесть, — сказал он негромко, будто наблюдая сцену издалека, — почти идиллия. Реджина мгновенно напряглась. — Голд. — Имя прозвучало не как приветствие, а как осторожное предупреждение. — Я не помню, чтобы приглашала вас. — Ах, я и не пришёл как гость, — ответил он всё тем же вкрадчивым, почти ласковым голосом. — Просто подумал, что маленький именинник заслуживает поздравления. — Он сделал несколько шагов вперёд. — И... напоминания. Она вздохнула, опершись о дверную раму. — Напоминания? — Разумеется. О нашей с вами договорённости. — Голд слегка приподнял брови. — Вы ведь не думали, что я забыл? Реджина молчала, но в её взгляде мелькнула тень раздражения. Да, она помнила. Конечно, помнила. Та ночь в больнице, отчаянное и внезапное решение, когда она впервые увидела мальчика и поняла, что не сможет отпустить. Тогда она просто села в машину и направилась в ту часть города, куда нормальные жители Сторибрука не ездили без причины. Маленький магазинчик на углу, витрины которого давно выцвели, стоял как всегда — будто ждал её. Вывеска над дверью едва держалась, а внутри пахло старыми книгами, лаком и чем-то ещё — запахом старых сделок, давних клятв, потерянных душ. Он встретил её без удивления, будто точно знал, что она придёт. — Мне нужна помощь, — сказала она сразу. — Превосходно. — Он улыбнулся. — С этого всё всегда начинается. Она шагнула ближе, не садясь. В её осанке было всё — гордость, усталость, решимость. — Мальчик. Его нашли без документов. Он... особенный. Я хочу, чтобы он остался со мной. Голд медленно прошёлся вдоль прилавка, пальцами касаясь старых папок, кожаных папок, пыльных конвертов. Он достал из ящика лист бумаги. — Вам нужны документы. Настоящие. Свидетельство, регистрация, подтверждение усыновления. Всё чисто, всё официально. Чтобы никто никогда не задал вопрос, откуда взялся этот ребёнок. — Именно. — Тогда скажите, мадам мэр, — его голос стал тише, мягче, — почему вы готовы идти на нарушение всех правил ради мальчика, которого едва знаете? Она смотрела прямо, не отводя взгляда. — Вас это не касается. Голд слегка кивнул, как будто ответ его не удивил. — Ну что ж. Я помогу. Он опустил бумагу на прилавок, черкнул что-то пером. — Но, как вы понимаете, каждая услуга требует... — Цены, — закончила она. — Я знаю. — Разумеется, — его улыбка стала острой, как лезвие. — Не сейчас. Не завтра. Просто... когда-нибудь. Когда я сочту нужным. Маленькая ответная любезность. — Что именно вы хотите? — Не сейчас, — мягко произнёс он. — Когда придёт время — узнаете. Она колебалась. Всё в ней сопротивлялось — каждый инстинкт, каждая крупица опыта, каждый обожжённый уголок души, знающий, что с Голдом нельзя никогда совершать сделок. Но потом она вспомнила мальчика. Его взгляд. Тишину палаты. И подписала. Реджина вынырнула из воспоминаний, когда Голд подошёл ближе, и в его руках она заметила книгу — старая, переплёт потрескался, страницы пожелтели, но на обложке золотились едва различимые буквы: «Пути миров: обоснования множественности реальностей». — Подарок, — сказал он, протягивая ей книгу. — Для вашего мальчика. Любознательный ребёнок, не так ли? Думаю, ему понравится. Реджина взяла книгу, взглянула на неё, потом на него. — Спасибо, — сухо ответила она. — Но, признаюсь, я не уверена, что хочу, чтобы вы приближались к нему. — О, поверьте, — его голос стал мягче, почти усталый, — у меня нет никаких злых намерений. — Он на секунду отвёл взгляд к саду, где Гарри, не подозревая о присутствии постороннего, смеялся с друзьями. — Просто напомнить. Иногда жизнь любит напоминания. Особенно тем, кто склонен забывать о долгах. — Я помню, — отрезала она. — Прекрасно. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было нечто тревожное, как в глазах человека, видящего больше, чем должен. — Знаете, иногда мне кажется, что мы с вами... — он сделал паузу, — что-то уже проходили. Или, может быть, пройдём. — Что вы имеете в виду? — Не уверен, — Голд чуть склонил голову. — Как будто сны, которые я не помню, всё равно влияют на моё бодрствование. Забавно, правда? — Он тихо засмеялся, но смех был пустым. — Ну, не буду мешать вам и вашему мальчику. — Моему сыну, — поправила Реджина неожиданно твёрдо, почти инстинктивно. Он остановился, уже собираясь уходить. Медленно повернул голову. — Вашему сыну, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Что ж, это многое объясняет. Берегите его, мадам мэр. Такие, как он, меняют миры, — и, сказав это, он чуть поклонился и ушёл, растворившись в вечернем полумраке, словно сам был частью заклинания. Реджина долго стояла неподвижно, сжимая книгу в руках. В воздухе будто остался след его присутствия — не запах, не звук, а ощущение тонкой трещины в идеально выстроенной реальности. Потом она посмотрела на сад: Гарри смеялся, чуть покраснев, держа в руках кусок торта, а его друзья хлопали его по плечу. Он был жив, настоящий, счастливый. И она знала, что защитит его, какой бы ни оказалась цена. Когда гости ушли и тишина снова вернулась, Гарри помог Реджине убрать со стола, а потом, уже лежа в своей постели, тихо сказал: — Спасибо. За всё. Она посмотрела на него, чуть приподняв подбородок, но голос прозвучал мягко, почти шёпотом: — Спокойной ночи, Гарри. — Спокойной ночи, мам. Он сам не понял, как это слово сорвалось с губ. Оно прозвучало тихо, нерешительно, как неуверенная нота, но Реджина замерла, на мгновение прикрыла глаза — и не поправила. Что-то теплое разлилось внутри, отзываясь в каждой клеточке тела и вызывая на лице нежную улыбку. Гарри, утомленный насыщенным счастливым днем, быстро погрузился в спокойный сон, прижимая к себе одну из новых книг — ту самую, что принес Голд. Она посмотрела на переплёт, ее улыбка дрогнула и лишь тихо вздохнула. Мир вокруг шептал о чём-то большем. О мире, что треснул — и теперь оттуда просачивалось прошлое, то самое, от которого они оба пытались спрятаться. Но пока была только тишина, аромат свечей, лёгкий шорох ветра за окном.