Глава 9

Утро выдалось тихим и удивительно солнечным — из тех, когда осеннее небо кажется слишком ясным, чтобы быть реальным, а лучи, пробиваясь сквозь белые занавески, ложатся на кухонный стол мягкими, теплыми полосами. Реджина сидела за столом в своём безупречном сером костюме, с чашкой в руке, уже мыслями далеко, в мэрии, в цифрах, графиках и разговорах, где каждая улыбка являлась оружием, а каждое слово имеет вес. Гарри украдкой бросал на нее взгляды, то ковыряя ложкой кашу, то отпивая сок. Спокойствие Реджины было для него чем-то вроде щита: если она спокойна, значит всё под контролем. Но теперь в доме был еще один ребенок, и Гарри никак не мог понять, что это значит для него самого. Генри сидел рядом с ним, на низком стуле, чуть не доставая ногами до пола. Он ел медленно, то и дело отвлекаясь, чтобы разглядывать то ложку, то рисунок на салфетке, то саму кухню, будто всё вокруг было чем-то новым и интересным. Он не выглядел смущённым или растерянным, наоборот, был спокоен в своей детской любознательности, словно всегда жил здесь, просто вчера случайно не успел лечь спать вовремя. Реджина посмотрела на часы, затем встала. — У меня сегодня совещание, но я вернусь к обеду, — сказала она спокойно, поправляя лацкан пиджака. — Гарри, учитывая, что у тебя сегодня выходной, присмотришь за Генри, ладно? Гарри поднял взгляд, чуть нахмурился, но всё же кивнул. — Ладно, мам. Когда дверь за ней закрылась, тишина стала какой-то странно плотной. Впервые дом остался без её присутствия, и Гарри, сам не зная почему, почувствовал лёгкое напряжение, словно теперь от него зависело нечто большее, чем просто “посмотреть за малышом”. Генри, однако, быстро заполнил собой пространство. — А где у тебя комната? — спросил он, глядя на Гарри. — Я вчера всё запомнил, но... не всё. Тут много дверей. — Моя наверху, — коротко ответил Гарри. Он говорил ровно, но без тепла. Не из злости — просто не знал, как надо говорить. Этот мальчик всё ещё казался чужим, пришедшим будто из ниоткуда и... занявшим место, которого никто не освобождал. — А можно посмотреть? — Потом, — буркнул Гарри. Он подвинул тарелку, вздохнул. — Лучше я покажу тебе дом, ладно? Чтобы не заблудился, — пробормотал он, открывая дверь на задний двор. — Начнем с сада. Солнце уже поднялось, и утро засияло мягким золотом. В саду пахло травой, яблоками, влажной землёй. На ветках блестела роса, и несколько бабочек порхали у цветников. Всё это казалось настолько живым и мирным, что Генри на мгновение просто замер, широко раскрыв глаза. — Красиво, — выдохнул он. — У нас в приюте не было такого. Только один дворик, и там трава не росла. Гарри остановился у яблони, глядя, как младший осторожно ступает по дорожке. — Здесь мама сама всё сажала, — сказал он тихо. — И ухаживает тоже. Не любит, когда кто-то портит. Генри послушно кивнул, но взгляд его уже скользил по всему: качели, что висели под деревом, клумбы, каменная скамья у изгороди. Он сел на качели и оттолкнулся ногами. Они тихо заскрипели, и тот рассмеялся звонко, по-настоящему, будто впервые за долгое время. Гарри стоял рядом, глядя на него с каким-то странным смешением чувств: раздражение, зависть, удивление. Этот мальчик, слишком лёгкий, слишком открытый. Он смеётся, будто ничего не боится. И почему-то это раздражает. — А ты не катаешься? — спросил Генри, взглянув на него через плечо. — Я уже большой для этого, — ответил Гарри, и в голосе прозвучала нота взрослой усталости, совсем не подходящая восьмилетнему. — А мне всё равно, — сказал Генри. — Даже когда вырасту, всё равно буду кататься. Потому что весело. Он засмеялся, а Гарри отвёл взгляд. — Ладно, идем дальше. Нужно показать тебе остальной дом. Они пошли по дому, мимо лестницы, ведущей наверх, мимо картин, где на всех изображениях улыбалась Реджина. Гарри не обращал на них внимания, он привык, а вот Генри останавливался почти у каждой, всматривался, будто хотел понять, что за женщина эта, у которой теперь его дом, и почему от неё одновременно веет чем-то уютным и пугающе недосягаемым. — Это всё наши комнаты? — спросил он, показывая на закрытые двери вдоль коридора. — Некоторые. Там — кабинет мамы, — Гарри кивнул в сторону массивной двери. — Лучше не входить, если она не разрешит. — Почему? — Потому что она... не любит, когда кто-то трогает её вещи, — ответил Гарри неуверенно, но тоном, будто повторял давно усвоенную истину. — Это как закон. Генри кивнул серьёзно, словно принял это как важное правило новой жизни. Они прошли в гостиную. Просторная, с мягким диваном и большим камином, над которым висело зеркало в позолоченной раме. Генри подошёл ближе, глядя на своё отражение, потом обернулся к Гарри: — А тут вы с мамой часто сидите? Гарри пожал плечами. — Иногда, вечерами. Она любит читать тут, а я... — он запнулся, не зная, зачем это рассказывает, — я просто сижу рядом. Генри улыбнулся, словно ему это показалось тёплым. Следующей была кухня — светлая, просторная, с запахом кофе, ещё не до конца выветрившимся после завтрака. — Вот кухня, — сказал Гарри, указывая. — Там всё, что нужно. Но не трогай плиту. Мама разрешает только мне. — А я не буду, — быстро сказал Генри. — Я не люблю горячее, — в его голосе было что-то наивное, и Гарри почти улыбнулся. Почти. И наконец — библиотека. Гарри остановился у двери. — Это моё любимое место, советую быть аккуратным, — произнёс он чуть тише. В его голосе появилось что-то иное, почти уважение. Он толкнул дверь, и в комнату ворвался запах старых страниц, пыли и дерева. — Ого... тут столько книг! Ты все прочитал? Гарри усмехнулся. — Почти. Но некоторые только начал. Мама разрешает мне брать любые, если быть осторожным. — Читать скучно, — важно сказал Генри, будто сообщал непреложный закон. — Не скучно, если книга хорошая, — спокойно возразил Гарри, усмехнувшись краем губ. Мальчик посмотрел на него с интересом, будто впервые увидел. — А ты как взрослый, и говоришь как мама. Гарри чуть нахмурился, но промолчал. Генри, в своей детской непосредственности, начал ходить от полки к шкафу, и так по всей комнате, иногда переходя на бег. Он подбежал к очередному стеллажу, вытянул руку и вытащил первую попавшуюся книгу. Книга оказалась старая, с потрескавшейся обложкой, и, когда он попытался раскрыть её, хрупкий корешок не выдержал. Хрясь. Листья осыпались на пол. — Ой… — выдохнул Генри, замерев. — Я не хотел! Гарри мгновенно подскочил к нему. Лицо его побледнело. — Что ты наделал?! Я же сказал — аккуратно! Это... это мамина книга! — Голос дрогнул, в нём мелькнула паника. — Прости... я... я не знал... — Генри сделал шаг назад, растерянно глядя на свои руки. Но Гарри уже не слышал. Всё, что накопилось за эти дни — тревога, ревность, страх, — вдруг хлынуло наружу, как рваный поток. Воздух в библиотеке уплотнился. Тишина оборвалась шорохом страниц, которые, будто от ветра, поднялись с пола. Шторы дернулись, стекло в окне зазвенело, книги на полках закачались. Мгновение — и листы, что лежали на полу, вдруг сами собой поднялись, закружились в воздухе и сложились обратно в книгу, будто кто-то невидимый сшил их заново. Пыль осела. Всё стихло. Гарри не двигался. Он стоял, тяжело дыша, глядя на книгу в руках, теперь целую, как будто ничего не случилось. Его дыхание было резким, рваным, в глазах — испуг и злость одновременно. На Генри он не смотрел. Тот стоял у двери, сжимая в руках подол своей рубашки, не решаясь ни вдохнуть, ни сказать хоть слово, лишь испуганно моргая. — Ты... ты это сделал? — шепнул он. Гарри открыл рот, хотел что-то сказать, но не успел. Из-за двери послышался звук каблуков. Тот самый, безошибочный, от которого в доме будто все замирало. — Что здесь произошло? — голос Реджины раздался спокойно, но от этого спокойствия по спине Гарри пробежал холод. Она стояла в дверях, идеально собранная, а в её взгляде сквозила сдержанная настороженность. — Я... — начал Гарри, запинаясь, — мы просто... он... порвал книгу, а потом... Она перевела взгляд на Генри. Тот стоял тихо, с виноватым лицом, он не плакал, лишь смотрел с непониманием. — И ты решил устроить бурю? — спросила она у Гарри ровно, но взгляд был тяжелее любого крика. Гарри опустил глаза, а после выдохнул, и всё вылилось почти одним дыханием: — Я не хотел. Генри порвал книгу. Я… я разозлился. Только немного. Я не собирался ничего делать, оно само… Реджина прикрыла глаза, будто пытаясь удержать терпение. Она помолчала, а потом сухо сказала: — Магия — не «всё само». Сам прекрасно знаешь, я учила тебя этому. Он был на грани — в его взгляде металось что-то болезненное, отчаянное. Потому что злость на Генри уже давно ушла, оставив после себя только вину. — Книга цела, — заметила Реджина, наклоняясь и поднимая её с пола. — Значит, ты не только выпустил силу, но и направил её. — Она провела пальцами по корешку, и книга чуть засияла на миг. — Сильный всплеск, но без разрушения. Это уже что-то. Генри всё это время стоял в углу, стараясь стать незаметным. Но взгляд Реджины вскоре обратился к нему. И теперь он понял, что настало его время отвечать. — А ты, Генри, — сказала она ровно, — хочешь рассказать, что произошло? — Я… я просто хотел посмотреть. Там были картинки. Я аккуратно… но она порвалась. Случайно, — он замялся. Она кивнула, не обвиняя, не утешая, просто отметила для себя факт. Потом перевела взгляд обратно на Гарри. — И вот это — всё, чего стоила твоя концентрация? — её голос был почти шёпотом, но этот шёпот звенел в воздухе сильнее крика. Гарри сжал кулаки, выдохнул. — Простите. Она долго молчала, просто стояла, рассматривая обоих. Потом выпрямилась, убрала книгу на полку и произнесла: — Хорошо. На этот раз всё закончилось без последствий. Но… — она повернулась к Генри, — теперь ты должен знать одну вещь. Мальчик насторожился. — То, что ты видел — не игрушка, не фокус и не чудо, — начала она тихо, но с той ледяной уверенностью, что не оставляла сомнений. — Это то, о чём ты никогда не должен говорить. Ни в школе, ни кому-то ещё. Никогда. — Но… почему? Это же… красиво, — Генри нахмурился. Реджина вздохнула. — Красивое может быть страшным, если показать его не тем людям. Мир не готов видеть то, что не понимает. А я не хочу, чтобы с тобой или с Гарри что-то случилось из-за чужого страха. Генри чуть опустил голову, но не спорил. Он был ещё ребёнком, слишком мал, чтобы понять всю тяжесть её слов, но в её тоне было что-то неоспоримое — то, чему верят без рассуждений. Реджина подошла к Гарри, дотронулась до его плеча. — И ты, Гарри, должен помнить, — сказала она мягче. — Магия — не враг тебе, но она враг слабости. А злость — это слабость. ~ К вечеру дом погрузился в тишину. За окнами уже давно легла темнота, и в комнате Гарри царил полумрак: настольная лампа отбрасывала тёплый золотистый свет на стол, заваленный книгами, блокнотами, несколькими карандашами и парой засохших перьев, что Реджина приносила ему для тренировок. Он сидел, склонившись над страницей, что-то чертя в тетради. Писал аккуратно, задумчиво, временами кусая кончик карандаша. В комнате пахло бумагой и слегка подгоревшим деревом — следом недавней магии, всё ещё живущей в стенах. Он почти не думал о дневных событиях или, точнее, пытался не думать. Но стоило взгляду упасть на угол комнаты, где стояла та самая книга, снова целая и аккуратная, как горло сжимало чувство стыда и вины. Он злился больше не на Генри, а на себя, на то, что не справился. Что подвёл Реджину, что позволил магии взять верх. Лёгкий стук заставил его вздрогнуть и поднять голову. Дверь приоткрылась, и в щель осторожно просунулась кудрявая голова Генри. — Я не мешаю? — спросил он шёпотом, но, не дождавшись ответа, уже вошёл, прикрыв дверь за собой. Он подошёл ближе, на ходу вертя в руках маленького солдатика. — Я… хотел поговорить. — О чём? — Гарри тихо вздохнул, откладывая карандаш. — О… — Генри замялся, но глаза загорелись, — о том, что ты сделал днём! В библиотеке! Это же… это было волшебство, правда? — Он говорил быстро, возбуждённо, будто боялся, что Гарри сейчас его выгонит. — Я видел! Книга… она сама стала целой! Это же… как в сказках! — Мама говорила, что об этом нельзя говорить, — Гарри отвёл взгляд. — Я не буду! — быстро сказал Генри, подняв руки в защитном жесте. — Я никому! Только тебе! Я просто… мне интересно! Гарри молчал. Он смотрел на мальчишку перед собой, тот был младше, наивнее, с глазами, в которых горело чистое восхищение, не страха, не настороженности, как у большинства взрослых, а настоящего детского восторга. — Это… сила, — сказал он наконец. — Она у меня есть, хоть я и не знаю, почему. Она просто есть. — А у мамы тоже? — шепнул Генри, садясь прямо на пол, поджав ноги. — Раньше была. Сейчас — нет, — и предвидя следующий вопрос, быстро добавил, — Я не знаю почему. Она не любит этим делится, так что не спрашивай. Повисла пауза. Генри обдумывал каждое слово, и вдруг, с тем восторженным блеском в глазах, что бывает только у детей, произнёс: — А ты можешь показать? Ну, хоть немного! — Это не игрушка, — Гарри поднял на него взгляд. — Я знаю! — Генри подался вперёд, шёпотом, будто они обсуждали государственную тайну. — Я просто хочу посмотреть! Обещаю, никому не скажу! Гарри смотрел на него долго. Потом медленно встал, прошёл к столу, взял перо, одно из тех, что использовал для упражнений. Перо было обычным, тонкое, серое, немного потрёпанное. Он положил его на край стола и попросил не шуметь. Он вытянул руку, вдохнул, и почувствовал знакомое покалывание в груди, ту лёгкую вибрацию, что всегда шла изнутри, как пульс чего-то живого, спящего в нём. Концентрация, спокойствие, контроль. Перо дрогнуло. Поднялось не сразу, но с заметным усилием, словно его тянула вверх не сила, а дыхание самого воздуха. Медленно, неуверенно оно поплыло вверх, закружилось, замирая где-то на уровне глаз Генри. Мальчик ахнул. Гарри, сохраняя сосредоточенность, позволил перу плавно опуститься обратно на стол. — Вот, — сказал он коротко. — Доволен? Генри сидел, широко раскрыв глаза. — Это… — он искал слова, — это самое невероятное, что я когда-либо видел! Ты как… настоящий волшебник! — Волшебник, да? — повторил он с оттенком грусти, и усмехнулся краем губ. — Не знаю. Может, просто… человек, которому досталось то, чего он не просил. — Но ведь это здорово! — Генри поднял взгляд. — Иногда, — пожал плечами Гарри. — А иногда страшно, — он сел на кровать, глядя на мерцающее перо. Потом вдруг посерьёзнел, опустив голос: — Слушай, Генри. То, что ты видел… нельзя рассказывать. Никому. Даже если кто-то спросит, даже если тебе покажется, что это просто сказка. Понял? Генри нахмурился. — Потому что люди испугаются? — Да, — сказал Гарри. — Испугаются. Или начнут охотиться. Или решат, что мы опасны. — Он взглянул в сторону, словно на мгновение видя что-то, что Генри не мог представить. — А ещё потому, что есть вещи, которые должны оставаться нашими. Только нашими. — Я никому не скажу. Обещаю, — мальчик кивнул серьёзно, как взрослый. — Хорошо. Договорились, — Гарри чуть улыбнулся. Некоторое время они просто сидели в тишине. Генри рассматривал перо, не решаясь тронуть его. Потом спросил тихо: — А ты можешь меня научить? — Это не так просто, и не всем дано, — Гарри покачал головой. — А если я попробую? — Тогда, может, узнаешь, — сказал он. — Но не сегодня. Генри задумался, потом поднялся на ноги и улыбнулся своей детской, открытой улыбкой. — Спасибо, что показал. Это… наш секрет, да? Гарри кивнул. Когда Генри ушёл, тихо притворив за собой дверь, он ещё долго сидел в полумраке, глядя на перо, снова лежащее на столе.