Глава 11

Время текло тихо, будто сдерживая дыхание. Оно несло с собой дни и месяцы, сменяя листья на деревьях, укутывая город снегом, топя этот снег под первыми весенними лучами, и снова возвращаясь к холоду. Шесть лет, слишком долго, чтобы помнить все мелочи, и слишком коротко, чтобы стереть из памяти главное. Реджина Миллс, та, что всегда держала мир под контролем, за эти годы почти не изменилась. Разве что стала еще более безупречной и опасной в глазах окружающих — властной, холодной, недосягаемой. Люди в Сторибруке по-прежнему здоровались с ней с осторожной вежливостью, и вежливо улыбались, когда она проходила мимо. Но дома, за дверями её особняка, жила другая жизнь, не сказочная, не идеальная, но удивительно устойчивая, словно выстроенная по тщательно продуманному плану. Гарри вырос. Уже давно перестал быть тем тонким мальчиком с растерянными глазами, что однажды появился в этом доме. Теперь он был подростком, сдержанным, умным, немного колким, таким, каким, возможно, была бы Реджина в мужском воплощении. Он унаследовал от неё внутреннюю дисциплину, любовь к порядку, но при этом оставался в чем-то своим, чуть мрачным, вдумчивым, с тем самым вечным беспорядком в волосах, от которого не спасала ни одна расческа. Он подолгу сидел в библиотеке, где теперь полки ломились от магических трактатов, старинных манускриптов и толстых томов с потемневшими от времени страницами. Гарри уже не просто читал, он изучал, разбирал, сопоставлял, иногда спорил с книгами, шепча им возражения вполголоса, как будто те могли услышать. Его интерес к магии стал не просто любопытством, а потребностью, почти жаждой, тем внутренним голодом, который не насытить обычными знаниями. Реджина помогала ему, насколько позволяла занятость, он учился у неё не только магии, но и терпению, самообладанию, умению держать эмоции в узде. Утро в доме Миллс начиналось по-разному. Иногда тихо, с запахом свежесваренного кофе и шорохом газетных страниц. Иногда, со стуком шагов по коридору и голосом Гарри, ритмично считающего дыхание перед пробежкой. Он бегал теперь каждое утро, в любую погоду, даже в лютый февральский холод. Это стало привычкой, частью его внутренней дисциплины. Ему нравилось чувствовать, как с каждым километром тело становится легче, а мысли яснее. Временами, возвращаясь, он видел, как Генри уже сидит на кухне, свесив ноги со стула и уткнувшись в книгу, но не такую, как его собственные. У Генри это всегда были сказки: красочные, простые, с чудесами и победами добра. Он читал их медленно, как будто жил в них. Мальчику было девять, но в нём всё ещё оставалось то нерасторопное детское очарование, что раздражало Гарри, как неровный звук или пылинка на идеально чистом стекле. Генри мечтал, верил, спрашивал, и слишком часто получал в ответ холодное молчание. Не то чтобы Гарри был с ним жесток. Просто равнодушен. Он не умел любить так, как от него, возможно, ожидали. Его мир вращался вокруг матери, магии и собственных размышлений, где младший брат был чем-то вроде фона — привычным, но незначительным. Иногда он подшучивал над Генри, иногда мог помочь с книгой или уроками, но всё это делал скорее из обязанности, чем из желания. Генри чувствовал это, не сразу, но со временем понял. Понял, что между ними не братская привязанность, а скорее вежливое сосуществование под одной крышей. Что Реджина, глядя на него, всегда чуть мягче, чуть теплее, когда рядом стоит Гарри. Что даже в редких объятиях, которыми она награждала младшего, было больше усталости, чем любви. Он не жаловался, просто всё чаще уходил в свой выдуманный мир, где добро всегда побеждает зло, а матери любят одинаково обоих сыновей. Временами, он сидел в саду, там, где Гарри бегал по утрам, и представлял, что однажды и он станет для Реджины кем-то важным. Хоть немного, хоть капельку. Зимой, когда снег ложился на улицы Сторибрука мягким покрывалом, дом Миллс казался ещё более тихим. Вечерами за окнами играли отблески камина, и казалось, будто само время замирает у порога. Гарри сидел в библиотеке, склоняясь над книгами, а Генри где-то рядом рисовал или читал свои сказки, стараясь не мешать. Иногда, поднимая взгляд, Гарри видел его сосредоточенного, тихого, с нахмуренными бровями. И в эти моменты в нём что-то странно шевелилось: не сожаление, нет, а скорее некая тень мысли, что, может быть, когда-нибудь он должен будет стать для этого мальчишки примером, если уж не другом. Но эти мысли быстро тонули в строчках старых текстов и шёпоте заклинаний. За окном снег падал лениво, большими хлопьями, и воздух казался таким тихим, что даже часы на стене тикали глуше обычного. В библиотеке было тепло, уютно и чуть пыльно, запах старых страниц смешивался с ароматом полированного дерева и тонкой пряной свечи, которую Реджина поставила утром на стол, прежде чем уехать на встречу в мэрию. Гарри сидел в кресле у окна, положив ногу на ногу, с толстой книгой в тёмной обложке на коленях. Время от времени он отрывал взгляд от страниц, слегка шевелил пальцами, и в воздухе на мгновение вспыхивали едва заметные линии света, контуры символов, магических знаков, которые тут же растворялись. Он почти не смотрел на результат, просто чувствовал, как энергия подчиняется, как становится послушной. За эти годы он привык к тишине, к ритуалу сосредоточенности, к тому, что каждая строчка в книге как шаг в неизведанную глубину, и даже, когда заклинание не удавалось, он тихо морщился и снова возвращался к тексту, будто ничего не произошло. На другом конце комнаты, в мягком кресле у камина, сидел Генри. Он поджал ноги, обняв колени, и читал книгу, в которую был влюблён вот уже целый месяц. Толстый том в коричневой обложке, с золотым тиснением, который ему подарила мисс Бланшар на Рождество. Книга сказок. Простых, добрых, наивных, таких, где всегда есть принцессы, спасители, чудовища и счастливый конец. Гарри, конечно, однажды уже высказался, что сказки бесполезны, что в них нет ничего, кроме красивых выдумок. Генри тогда промолчал, но всё равно читал, потому что в этих историях было нечто, то, чего не хватало в доме Миллс: немного света, немного чуда, немного надежды. — Гарри, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от страниц. Тот не ответил сразу — лишь сделал движение рукой, и в воздухе медленно закружилась тонкая нить света, как прозрачная лента. — Гарри, — повторил Генри чуть громче. — Что? — откликнулся тот, не поднимая глаз. — Тебе… тебе не кажется странным этот город? — голос Генри был нерешительным, но в нём слышалось любопытство, то самое, которое раньше бесило Гарри, а теперь лишь вызывало лёгкое раздражение. — Странным? — Гарри поднял взгляд. — В каком смысле? — Ну… — Генри нахмурился, подбирая слова. — Как будто здесь… что-то не так. — Не так? — Гарри чуть приподнял бровь, сдерживая усмешку. — Ты о чём вообще? — Я не знаю… — Генри закрыл книгу, прижал её к груди и посмотрел на брата. — Просто... бывает, идёшь по улице, и все такие одинаковые. Люди. Улыбаются, здороваются, но как будто… не живут, как будто просто делают вид. — Он замялся. — А ещё... никто не уезжает. Никогда. И не приезжает. Гарри чуть откинулся на спинку кресла, задумчиво постучал пальцами по подлокотнику. — Это маленький город, Генри, таких полно. Люди живут здесь поколениями, им просто некуда спешить. — Да, но… — Генри сжал книгу сильнее. — Иногда мне кажется, будто кто-то… будто что-то держит нас здесь. Понимаешь? Как будто город заколдован. Гарри тихо выдохнул и закрыл свою книгу. — Генри, — он поставил книгу на стол и посмотрел прямо на него. — Ты читаешь слишком много этих сказок. Серьёзно. Проклятья, волшебные города — это всё красиво, но в жизни такого не бывает. — Но ведь бывает, — упрямо возразил Генри. — Ты сам умеешь творить магию! — Я — другое, — холодно сказал Гарри. — И вообще, магия — это не чудеса. Это наука. Сложная, опасная, требующая дисциплины. А не то, что у тебя в книжке. Он говорил спокойно, без злости, но в каждом слове чувствовалось раздражение взрослого, которому приходится объяснять очевидное ребёнку. Генри посмотрел в окно. Снег всё падал, где-то вдали на улице мелькнули огни машин, и на секунду показалось, будто сам воздух дрогнул, лёгкий холод пробежал по коже. Несколько секунд они сидели в молчании. В камине потрескивали поленья, на пол медленно падали снежные блики. Генри снова открыл свою книгу, но уже не читал, просто листал, глядя на картинки. Его мысли уносились куда-то далеко, в город, где все улыбаются одинаково, где никто не покидает улицы, где каждая минута похожа на предыдущую. Он не знал, почему это кажется странным, просто чувствовал. А Гарри, вернувшись к трактату, снова поднял руку. Свет собрался в ладони, тонкая спираль закружилась над пальцами, медленно растаяла, и всё стихло. Но что-то в словах Генри зацепило его. Совсем немного, как заноза, как слабый шёпот, который слышен только ночью, когда дом спит, а ты не можешь уснуть. “Как будто город заколдован…” — эхом повторилось в голове. Он усмехнулся. Глупости. Осень пришла в Сторибрук внезапно, как будто кто-то в одночасье смахнул лето и весну с карты мира и положил поверх серое, промозглое небо, влажные улицы, запах гнилых листьев и тумана. С каждым днём становилось холоднее, а по утрам на окнах оседал иней, хрупкий, прозрачный, похожий на крошечные звёзды. В такие дни в доме Миллс горел камин, и воздух был пропитан ароматом кофе и старой бумаги, Гарри всё так же просыпался рано, бывало даже раньше самой Реджины, и первым делом открывал книги. За эти месяцы он окончательно вытянулся, движения его были спокойными и рассудительными, а взгляд холодным, как у человека, привыкшего видеть больше, чем остальные. Магия перестала быть для него чем-то новым, она стала его частью, как дыхание, и всё же он не переставал учиться, вглядываться, пробовать. Генри же всё чаще был сам с собой, а именно, с той самой книгой сказок, страницы которой уже потемнели на сгибах. Реджина считала это просто детской навязчивостью, но Гарри иногда ловил себя на том, что младший брат стал тише, задумчивее, будто что-то носил в себе, но не решался сказать. И вот однажды, в середине октября, утро казалось настолько обычным, что Реджина даже не задумывалась, как безупречно ровно повторяются все ее дни. Тот же запах кофе, легкий шум воды в ванной, шелест газетных страниц, мягкий стук каблуков по полу. Гарри сидел за столом, как всегда раньше всех, в своей идеальной школьной форме, аккуратно переворачивая страницу книги, и записывая в блокноте какие-то заметки по зельеварению. Его движения были точными, выверенными, как будто в них не было ни спешки, ни случайности. Реджина, в безупречном костюме, с чашкой кофе в руке, уже мысленно составляла список дел на день, и скользнула взглядом по лестнице. — Генри! Завтрак! — позвала она, не повышая голоса, но достаточно, чтобы мальчик наверху услышал. Тишина. — Может, еще спит? — с легкой ноткой раздражения предположила она. — Сомневаюсь, — Гарри не поднял головы от книги. — Он рано встает, и всегда слышно, как он хлопает дверцей шкафа. Наверное, уже ушел в школу, — произнес он спокойно, как констатацию очевидного. Реджина задумалась на мгновение, потом коротко кивнула. Генри часто терялся в своих фантазиях, мог и забыть предупредить о своем уходе, и если ушёл сам — пусть, неплохо, что начинает проявлять самостоятельность. Завтрак прошёл, как всегда, в размеренном ритме, только где-то на краю сознания её не покидало странное ощущение пустоты, словно что-то не в порядке. Но она заглушила это чувством контроля: если Гарри прав, Генри действительно ушёл, ничего страшного. Часы в гостиной пробили полдень, потом час. К тому времени Реджина уже вернулась домой, переоделась, проверила почту и несколько документов, когда вдруг заметила, что стрелки приближаются к половине второго. Обычно в это время раздавался стук двери, детские шаги, голос Генри: «Я дома!», но дом молчал. Она нахмурилась, подошла к окну, заглянула во двор. Пусто. Прошло ещё пятнадцать минут, и её терпение начало иссякать. — Гарри, — позвала она, входя в библиотеку. — Генри до сих пор не пришел. — Наверное, задержался в школе, — он, не отрывая взгляда от книги, пожал плечами. — Или зашёл к кому-то из ребят. — У него нет друзей, — отрезала она. — И он всегда приходит вовремя. Всегда. Она достала телефон, набрала номер школы. Через несколько минут разговор закончился, и на её лице застыла смесь удивления и растущего беспокойства. — Его сегодня не было в школе, — слова прозвучали глухо, словно издалека. — Как — не было? — Гарри нахмурился, и поднял голову. — Он должен был… — Должен, — перебила она резко. — Но не был. Тогда тревога обрела форму, конкретную, тяжелую, как свинец. Реджина накинула пальто, схватила сумку и бросила через плечо коротко: — Едем. На улице стоял промозглый октябрь, воздух пах сыростью и дымом, по асфальту стелился туман. Они проверили всё — парк, библиотеку, детскую площадку, дороги к школе. Никто не видел Генри, никто не слышал, чтобы он куда-то шел. Когда они вернулись в городскую часть, Реджина зашла в школу, и на лице Мэри Маргарет Бланшар было неподдельное беспокойство. — Сегодня его не было, — сказала она тихо, почти шепотом, — я думала, он приболел… Господи, Реджина, он мог просто… — Просто что? — резко перебила она. — Решил погулять? Ушёл один? — Он всё чаще сидел с этой книгой, сказки, которые я ему подарила. Он говорил, что верит, что всё это правда, — мягко ответила Бланшар, как будто боялась спровоцировать бурю. — Вы, — произнесла она медленно, почти шипя. — Вы его на это натолкнули. Вы заполнили ему голову глупыми фантазиями, а теперь он исчез! — Иногда дети уходят, когда им тяжело, — Мэри Маргарет опустила глаза, но ответила всё тем же тихим, спокойным голосом, — Генри… он всегда был мечтательным мальчиком. Он верил, что мир вокруг не такой, каким кажется. Реджина шагнула ближе, но не сказала больше ни слова. Её хватило только на то, чтобы резко развернуться и выйти, хлопнув дверью. На улице у машины её ждал Гарри, объясняя подъехавшему шерифу все, что им известно на данный момент. Взгляд его был напряжённым, в пальцах он бессознательно теребил камешек — магический фокус, чтобы сосредоточиться. Грэм кивнул, коротко взглянул на Реджину, подошедшую к ним, и спрятал блокнот, в который записывал данные. — Проверим все привычные маршруты. Я подключу людей, пройдем парк, вокзал, лесную тропу. Если будет нужно, то поднимем добровольцев. — Он не мог просто исчезнуть, — тихо согласилась она. — В этом городе никто просто так не исчезает. Они искали до темноты. Люди с фонарями прочесывали улицы, кричали его имя, заглядывали в каждый переулок. Реджина шагала по мокрому асфальту, вцепившись в свой телефон, словно в последнюю надежду. В лесу стоял запах сырости, шорох листьев, ветер, вырывающий слова изо рта. — Генри! — звала она, и голос эхом откликался среди деревьев. Гарри шел рядом, молча, его пальцы то и дело сжимались в кулак, в воздухе едва заметно дрожали волны магии, тонкие, будто нити, тянущиеся от его эмоций. Он злился на себя — почему не догадался утром проверить комнату? Почему не настоял, чтобы они позвали его к столу? Когда часы пробили девять, он почувствовал, впервые за много лет, бессилие. Он стоял на краю дороги, мокрый от дождя, и глядел на темноту. В голове мелькали слова Генри, сказанные полгода назад: «А вдруг город проклят?». Что, если он был прав? Когда они вернулись в город, Грэм остановился рядом с машиной. — Мы обошли всё, завтра продолжим с рассветом. Я останусь в участке, если что-то всплывёт — сообщу немедленно. — Хорошо, — Реджина с усилием кивнула. В доме же царила тяжелая тишина. Часы показывали половину одиннадцатого, когда она наконец опустилась в кресло, измученная и растерянная, но не позволявшая себе сдаться. Гарри стоял у окна, глядя в темноту, где редкие фонари резали ночь на оранжевые островки света, чувствуя всю накопленную в теле усталость. — Мы обыскали весь город, — наконец произнёс он тихо, не оборачиваясь. — Даже лес, там не было ни следа. Реджина не ответила. Только подняла взгляд на дверь, словно ждала, словно надеялась, что если просто смотреть достаточно долго, то она откроется, и всё окажется сном. Но дверь молчала, дом стоял мёртвым, и только старые часы в углу отсчитывали секунды вязкой, тягучей тишины. Минуты шли, ни один звук не нарушал этот покой. Реджина встала, и обхватила себя руками. — Завтра начнём с рассветом, — сказала она, но голос её сорвался. — Я не остановлюсь, пока не найду его. Гарри хотел что-то ответить, но в тот момент за окнами раздался шум — лёгкий, неуверенный, будто кто-то медленно открывал калитку. Реджина мгновенно распрямилась, сердце гулко ударило в груди. — Ты слышал? — прошептала она. В следующее мгновение оба бросились к двери. Скрип петель, порыв холодного ветра, и вот на пороге стоял Генри. Запыхавшийся, с взлохмаченными волосами, в испачканной куртке, с красными от холода руками и пыльными ботинками. Глаза его сияли странным, почти нереальным светом, смесью восторга и облегчения. — Генри! — вскрикнула Реджина, голос её сорвался. Она кинулась вперёд, схватила сына за плечи, будто боялась, что тот растворится в воздухе. — Где ты был?! Я… я думала… — слова захлебнулись в горле. — Я в порядке, — выдохнул он, но не отстранился. — Правда. В проёме за ним стояла женщина. Высокая, с золотистыми волосами, собранными в небрежный хвост, в потертой кожаной куртке, в которой угадывалась привычка к дороге. Она держалась прямо, но взгляд её был настороженным, внимательным. Холодный воздух ворвался в дом, смешавшись с запахом ночи и мокрой земли. — Кто… вы? — спросила Реджина, нахмурившись. Женщина встретила её взгляд, и несколько секунд они просто смотрели друг на друга — две силы, противоположные и одинаково сильные, между которыми воздух натянулся, как струна. Потом незнакомка медленно сделала шаг вперёд, и её голос прозвучал ровно, твёрдо, без тени сомнения: — Меня зовут Эмма Свон, — она сделала паузу. — И я — мать Генри.