Часть 1

Тот финал впечатывался в голову Мирослава, словно болезненный шрам. Мучительно долго, балансируя на грани потери сознания. Они проиграли. Вся команда сидела опустошённая. Он же чувствовал себя так, будто у него вырвали изнутри что-то очень важное. Даня скандалил с Халли, пока психолог пытался вытянуть Диму из потока бесконечных мыслей, ведущих к саморазрушению. Боря, который обычно поднимал всем настроение, на удивление молчал. Потом — алкоголь, шумный бар, толпа знакомых и не очень, которые всё равно аплодировали и улыбались, будто поражение не имело значения. Девушка, смеявшаяся слишком звонко, коснулась его плеча слишком уверенно. Всё остальное случилось так быстро, что теперь казалось кошмаром. Утро встретило его чужим запахом духов, постелью, в которой не было ни единого намёка на дом, и ещё чем-то. Чем-то, что въелось под кожу татуировкой. Настоящим клеймом, обжигающим плоть. Показывая всю его гнилую натуру. Грязь. Да, это была именно она. Флобер, кажется, уже писал про это. Про ту грязь, что не смывается даже слезами. Теперь он понимал. Далее ему оставалось только презирать себя, как и Эмме. Мирослав сидел на краю кровати, сжимая голову руками, смотря в зеркало напротив и не узнавал себя. Перед ним сидел не тот мужчина, которым гордился папа. Вкладывая хорошие ценности, принципы, воспитание, тратя на это своё здоровье и нервы. Теперь им не сможет гордиться мама, хвастаясь подругам. Сестра не скажет, что её брат — лучший на свете. Ляля… Наверное, он больше не может так её называть. Каждый раз, когда её имя мелькало в мыслях, оно становилось всё грязнее и грязнее. Она не заслужила быть осквернённой. Не заслужила предательства. Боль от поражения и от этой ошибки переплеталась в одно вязкое ощущение тошноты. Оно расползалось по телу, отравляя всё на своём пути. Ему казалось, что за ним, как за улиткой, тянется эта мерзкая слизь, кричащая всем о его поступке. Он сбежал, не попрощавшись, оставив лежащую на грязной постели сонной и безразличной. В самолёте он смотрел в иллюминатор, где облака казались стерильными и далекими, а внутри было так грязно, что хотелось сдирать с себя кожу ежесекундно. Не давая и шанса на восстановление внешней оболочки. Потому что она, как у Уэйда , — восстановившись, уже была бы поражена грязью. Мирослав улетал, но ни один километр не отдалял его от содеянного. Он репетировал в голове слова признания, но каждое звучало фальшиво. Насмешливо. Как анекдот, который рассказывают полчаса, подытожив самым не смешным концом в мире. Квартира встретила его запахом свеженарезанных овощей и жареного омлета. Слишком родным запахом, чтобы не резать сердце. В коридоре на вешалке висел её кардиган, который она надевала вечерами, выходя на балкон с бокалом вина или бегая в магазин за забытым хлебом. На крючке висела её связка ключей. А обувь, как всегда, стояла неровно. Дом дышал Лялей. Он шагнул на кухню. Ляля стояла у плиты. В длинной футболке до середины бедра и домашних шортах. Волосы собраны в пучок, несколько прядей выбились и падали на щёку. Она переворачивала омлет, рядом булькал чайник. Окно было приоткрыто, впуская прохладный утренний воздух, ещё не загрязнённый выхлопом машин. — Привет, — выдавил Мирослав. — Привет, — так же спокойно ответила она, не оборачиваясь, боясь, что пригорит последний кусочек. Он сел за стол, провёл ладонью по холодной поверхности. Когда-то этот стол они собирали вместе, прикручивая ножки, ругаясь и смеясь. А потом целовались и занимались любовью. Ляля тогда сказала, что прикрутили хорошо, не шатается. На столешнице остался крошечный след от её лака для ногтей, пролитого в спешке, когда они собирались на свадьбу к её подруге. Он сглотнул. — Ляль… Я должен сказать тебе. Я сделал кое-что… ужасное. Я… изменил тебе. Тишина была такой густой, что казалось, она осела на кухню. Сковородка звякнула о край плиты, но Ляля не дрогнула. Лишь перевернула омлет и чуть сильнее сжала лопатку в руке. — Понятно, — произнесла ровно. — Ты не хочешь… — голос Мирослава надломился, — не хочешь накричать? Ударить меня? Разбить эту тарелку? Сделай хоть что-то! Прошу тебя, не молчи, чёрт возьми! Она наконец обернулась. Лицо её было спокойным, будто замороженным. Глаза были ясные, но отстранённые. Не его нежно-василькового цвета, а холодные, как самая глубокая глубина Байкала. — Мне нужно пару дней, — тихо сказала она. — Я соберу вещи и уеду. С этими словами она поставила перед ним тарелку с завтраком. Омлет, аккуратно нарезанные овощи, кусочек поджаренного хлеба. Всё так же, как всегда. Только теперь этот завтрак казался издёвкой. Живым напоминанием о её заботе, которой он не заслуживал. Мирослав сжал кулаки, дыхание стало рваным. — Ляль, пожалуйста… Но она уже сняла фартук, повесила его на крючок. Подошла к двери и задержалась, бросив взгляд через плечо. — Кофе сам сделаешь, — произнесла холодно. — У тебя лучше получается добавлять горечи. Перед ним стоял горячий завтрак, дымящийся и пахнущий домом. Но дом уже трещал по швам. Дверь хлопнула.