Гарри.

      ГЛАВА 1. ПЛОТНИК И ЕГО МАТЕРИАЛ       Пыль чулана под лестницей была его первой вселенной. Она висела в воздухе гулым саваном, медленно оседая на ресницы, забиваясь в легкие, смешиваясь с потом и кровью. В углу, под свисающими, словно балдахины, паутинами, сидел десятилетний Гарри Поттер. Пауки, жирные и черные, неторопливо перебирали лапками, сплетая новые сети. Иногда один из них опускался на липкой нити, покачиваясь в сантиметре от его лица. Но Гарри не шевелился. Страх перед насекомыми был роскошью, которую он не мог себе позволить. Страх был прерогативой сытых и целых.       Настоящий страх имел лицо дяди Вернона и тяжелую, холодную бляху его ремня. Настоящий страх имел голос тети Петуньи, которая смотрела на него так, словно он был не ребенком, а неопознанным насекомым, которого вот-вот прихлопнут газетой. Настоящий страх имел кулаки Дадли, массивные и безжалостные, и его друзей, для которых Гарри был живой мишенью, живой игрушкой.       Сегодня было особенно «продуктивно». Дадли, злой, что проиграл в компьютерную игру, зажал его в углу школьного туалета. Не просто толкал. Он методично, с интересом, вдавливал голову Гарри в унитаз, спуская воду снова и снова, пока тот не начал захлебываться ледяной, ржавой жидкостью. Потом, когда Гарри, обессиленный, лежал на кафеле, Дадли принялся бить его по почкам носком тяжелого ботинка. Каждый удар был огненным взрывом внутри, заставляющим тело сгибаться и выгибаться в немом крике.       «Боль — это не наказание, — вспомнил Гарри строки из своей тайной книги. — Боль — это сигнал материала о своем несовершенстве. Его крик о необходимости изменения».       Он не кричал. Он концентрировался на боли, как на данности. Он был материалом. А материал должен быть податливым.       Вечером, когда Дурсли, уставшие от собственной жестокости, забыли о нем, он выполз в свой чулан. Каждый вдох отдавался тупой болью в ребрах. Он лег на пыльный, протертый до дыр матрас, глядя в потолок, где в темноте танцевали тени. Он не плакал. Слезы были для тех, кто надеялся на жалость. Он давно перестал.       Его спасением, его единственным убежищем была публичная библиотека. Вернее, не она сама, а то, что скрывалось под ней. Он нашел это место год назад, случайно, убегая от Дадли и его шайки. Дверь в фундаменте, почти невидимая за зарослями плюща. Ржавый ключ, подобранный на свалке.       Сегодня ему было нужно туда как никогда. Боль требовала смысла. И смысл этот был в книге.       Когда в доме воцарилась ночная тишина, он, как призрак, выскользнул через свою лазейку. Ночь была холодной и влажной. Он бежал по спящим улицам Литл-Уингинга, прижимая к груди порванную куртку. Его тело ныло, но разум был ясен.       Дверь в фундаменте со скрипом поддалась. За ней — узкий, сырой коридор. Воздух здесь был густым, спертым, пропитанным запахами влажного камня, гнилой бумаги и чего-то еще… сладковатого и тяжелого, как запах разложения. Стены, сложенные из грубого, пористого камня, местами сочились черноватой слизью. Он зажег свой факел — тряпку, пропитанную керосином и намотанную на палку. Дрожащий свет выхватывал из тьмы очертания тоннеля, уходящего вниз, в самое нутро земли.       Он спускался долго. Босые ноги вязли в липкой, холодной грязи. Вода с потолка капала на плечи, заставляя вздрагивать. Наконец, перед ним возникла дверь. Массивная, из черного, почти смолистого дуба, почерневшего от времени и сырости. На ней не было ни ручки, ни замочной скважины. Только вырезанный в дереве рельеф — странное, гипнотическое переплетение столярных инструментов: рубанков, стамесок, пил — и орудий пыток: дыбы, железной девы, дыба. Символика была ясна: создание и разрушение — две стороны одного процесса.       Гарри приложил ладонь к холодной, шершавой поверхности. Он не просил. Он требовал. Он чувствовал, как его воля, холодная и острая, как сталь, упирается в древнюю древесину. Дверь бесшумно, без единого скрипа, отъехала в сторону.       И перед ним открылся его собственный собор.       Помещение было колоссальным. Сводчатый потолок терялся в непроглядной тьме, где лишь изредка мерцали светлячки, похожие на глаза спящих драконов. Пространство уходило вдаль, залитое морем книг. Бесконечные стеллажи, груды фолиантов, громоздящиеся до самого потолка, свитки, рассыпающиеся в прах при одном прикосновении. Воздух был густым коктейлем из запахов: пыль столетий, дубленая кожа переплетов, сладковатая вонь тлена и все тот же металлический, медный привкус крови, витающий в воздухе, как вечный спутник знаний, что хранились здесь.       Он пришел сюда не просто читать. Он пришел за подтверждением.       В центре зала, на каменном пьедестале, похожем на алтарь, лежала Она. Книга. «Плотник и его материал: Этика формы». Фридрих Гейер.       Он подошел и взял ее в руки. Переплет из толстой, грубой кожи был темно-бурого, почти черного цвета. На ощупь он был шершавым, пористым и мертвенно-холодным. Он всегда напоминал Гарри кожу на костяшках пальцев дяди Вернона. Буквы названия не были вытеснены золотом. Они были выжжены, будто раскаленным железом, и в этих угольных бороздах застыла вечная боль.       Он открыл книгу. Желтые, плотные, как пергамент, страницы шелестели под его пальцами, словно шуршание высохших костей. Он нашел нужное место и начал читать, шепча слова вслух, впитывая их не умом, а каждой клеткой своего избитого тела:       «…Сопротивление материала есть ничто иное, как доказательство его несовершенства. Мягкая сталь — брак. Хрупкое дерево — порок. Податливость — высшая добродетель сырья. Всякая воля, кроме воли Плотника, есть заблуждение и скверна.»       «Первый удар рубанка снимает стружку, обнажая свежий слой. Боль материала в этот момент — это песня его преображения. Его молитва. Приглушенный хруст — это аплодисменты в честь рождающейся формы. Не сострадайте материалу. Сострадание — это ржавчина, разъедающая лезвие вашей воли.»       Гарри закрыл глаза. Он снова чувствовал удары Дадли, слышал хриплый крик дяди Вернона, видел презрительный взгляд тети Петуньи. Они были рубанком. А он — деревом. Но книга учила: однажды дерево станет рубанком. Однажды материал станет мастером.       Он сидел там несколько часов, перечитывая знакомые строки, находя в них новые, все более глубокие смыслы. Когда он вышел на поверхность, в небе уже брезжил рассвет. Возвращаясь в свой чулан, он смотрел на спящие дома не с завистью, а с холодным, аналитическим интересом. За каждым окном спал свой сорт материала. Одни — твердый дуб, который нужно сломать. Другие — гнилая ольха, которую следует сжечь. Третьи — мягкая липа, идеальная для резки.       Мысль была успокаивающей. У него теперь была не просто цель. У него была философия. Миссия.       После своего одиннадцатого дня рождения он совершил свой первый осознанный акт преображения мира. Украденные у Дурслей деньги стали его инструментом. Он нашел ту самую лавку в темном переулке. «Диковинные товары для ценителей». Внутри пахло воском, озоном и чем-то диким, звериным. За прилавком, как древний гном, сидел горбатый гоблин с длинными, цепкими пальцами. — Мне нужно орудие, — сказал Гарри. Его голос не дрожал.       Гоблин поднял на него свои черные, блестящие, как у жука, глаза. — Орудий много. Для чего? — Для работы с материалом, — ответил Гарри. — Он должен быть… податливым.       Гоблин усмехнулся, обнажив мелкие, острые зубы, и скрылся в задней комнате. Он вернулся с длинной, узкой коробкой из черного дерева. Внутри, на бархате цвета запекшейся крови, лежал кинжал. Он был безобразен в своей утилитарности. Короткое, широкое, словно обрубок, лезвие из матовой, темной стали, не отражавшей свет. Рукоять — из черненой кости, шершавая, с грубыми насечками для лучшего хвата. Никаких украшений. Только суровая функциональность. — Гоблинская сталь, — проскрипел гоблин. — Не блестит. Не тупится. Впитывает только то, что делает ее прочнее. Кровь. Боль. Страх. Все это… идет на пользу.       Гарри взял кинжал. Он был идеально сбалансирован. Холодным. Податливым. Он отдал гоблину все свои сбережения. Цена была справедливой.       Выйдя из лавки, он спрятал кинжал под одеждой. Теперь у него была книга, объясняющая мир. И инструмент, чтобы его переделать. Он был больше не деревом. Он стал лезвием.       ГЛАВА 2. ПЕРВАЯ ОБРАБОТКА       Письмо из Хогвартса пришло ровно в день его одиннадцатилетия. Дядя Вернон, багровея, пытался раздавить конверт своими толстыми пальцами, тетя Петунья визжала о колдовской заразе, а Дадли тупо пялился на сову за окном. Гарри наблюдал за этой суетой с холодным спокойствием. Это не было неожиданностью. Это было логичным подтверждением его избранности. Мир, который он начал изучать по старым книгам, теперь официально признавал его.       Встреча с Рубеусом Хагридом в хижине на лишь укрепила его в мысли, что магический мир так же полон бракованного материала, как и магловский. Великан-недоучка, эмоциональный, непослушный, сентиментальный. Гарри вежливо кивал, попивая чай, но в душе презирал эту груду необработанного мяса и костей.       Косой Переулок стал для него не местом чудес, а складом инструментов. Пока другие первокурсники ахали и глазели, Гарри методично составлял список необходимого. В «Олливандере» палочка из остролиста с пером феникса выбрала его мгновенно. Мистер Олливандер, с его бледными глазами-лунами, произнес что-то вещее о великих делах и связи с Владыкой Тьмы. Гарри лишь кивнул, чувствуя, как тепло палочки сливается с леденящим холодом гоблинского кинжала, пристегнутого к его поясу под робой. Два инструмента. Для разной работы.       Поезд «Хогвартс-Экспресс» был живым воплощением хаоса. Гарри нашел пустое купе и уселся у окна, наблюдая, как мимо проносятся стайки болтливых детей. Его не интересовало заведение друзей. Его интересовала классификация. Он видел потенциальных последователей, врагов и сырье.       Дверь купе распахнулась. На пороге стояли те, кого он мысленно уже окрестил «Гриффиндорским браком»: долговязый, неуклюжий рыжий мальчик с грязной носилкой и взъерошенной девочка с большими передними зубами и властным взглядом. — Здесь кто-нибудь есть? — проскрипел рыжий, указывая на сиденье напротив. — Везде полно.       Гарри молча кивнул. Они ввалились внутрь. Рыжий представился как Рон Уизли. Девочка — Гермиона Грейндер. Они были шумными, эмоциональными, непослушными. Яркий пример несовершенного материала. Гарри отвечал односложно, давая им понять, что не заинтересован в беседе. Гермиона, пытаясь блеснуть знаниями, лишь раздражала его своим менторским тоном. Рон был просто пустым и голодным.       Позже к ним присоединился пухлый, нервный мальчик, вечно что-то теряющий. Невилл Лонгботтом. Еще более хрупкий экземпляр. Гарри наблюдал за ними, как энтомолог за насекомыми, отмечая их слабости. Уизли — зависть и неуверенность. Грейнджер — тщеславие и жажда одобрения. Лонгботтом — страх и некомпетентность. Прекрасный материал для обработки. Но не сейчас.       Большой Зал поразил его не магией потолка, а масштабом. Сотни голов. Сотни сортов дерева, ждущих рубанка. Распределяющая Шляпа, коснувшись его головы, погрузилась в хаос его сознания. Ледяные, выверенные мысли. Воля, закаленная в унижениях чулана. Абсолютное, лишенное тщеславия понимание силы.       «Сложно… Очень сложно…» — прошептал голос в его голове. «Не ребенок… Старый, уставший дух в теле мальчика. Жажда власти? Нет… не жажда. Уверенность в ней. Ты не хочешь власти. Ты считаешь ее своим естественным правом. Гриффиндор? Нет, твоя храбрость — это не доблесть, а холодная решимость хищника. Слизерин? Помог бы тебе достичь величия, несомненно… Но ты презираешь их показную амбициозность. Для тебя они — шумные щенки, лающие на луну. Так где же тебя?..»       Шляпа замолчала, лихорадочно перебирая его воспоминания. Унижения. Книги. Холодный блеск кинжала. Философия Гейера.       «Ах, вот оно… Да, здесь есть и это. Жажда справедливости? Нет. Жажда порядка. Абсолютного, железного порядка. И готовность работать для него в тишине, без похвал и признания. Лучше всего… ХАФФЛПАФФ!»       В Зале воцарилось оглушительное, недоуменное молчание, прежде чем робкие аплодисменты хаффлпаффцев нарушили его. Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, в Хаффлпаффе? Он снял Шляпу с легкой, почти незаметной улыбкой. Он слышал ее последний шепот: «Настоящий лидер правит из тени. А кто надежнее и незаметнее верного, трудолюбивого хаффлпаффца? Иди и переделывай этот мир по своему усмотрению, Плотник. Терпение и труд — все перетрут».       Идеально. Под маской тихого, немного неуклюжего и невероятно усердного ученика он мог делать что угодно.       Слухи о Философском камне, охраняемом на третьем этаже, он воспринял не как приключение, а как вызов и возможность. Камень давал бессмертие и богатство, но для Гарри он был символом — символом абсолютного превосходства над материей, квинтэссенцией алхимической власти. Он не мог позволить кому-то другому, особенно такому несовершенному, как Дамблдор или Волан-де-Морт, завладеть им.       Он наблюдал за тройкой гриффиндорцев. Они, как и следовало ожидать, рвались в бой, играя в героев. Идеалисты. Брак. Он решил действовать раньше.       Выбрав ночь, когда все внимание школы было приковано к клювнокрылому демона из Когтеврана, он под видом подготовки к занятиям направился к запретному коридору на третьем этаже. Дверь была заперта, но простое заклинание «Алохомора», почерпнутое из книги заклинаний седьмого курса, открыло ее. За ней ждал трехголовый пес. Гарри достал флейту, украденную у однокурсника, и заиграл колыбельную. Чудовище, рыча, опустилось на пол и почти мгновенно заснуло.       Ловушка с дьявольскими силками была для него была простой задачей, как и с ключами – он нашел нужный, просто проанализировав узор на крыльях и перебрался на другую сторону. Ключ был податлив. Комната с гигантской волшебной шахматной доской не потребовала от него игры. Он обошел ее по краю, использовав сложное заклинание маскировки, найденное в одном из немецких фолиантов. Тролль был уже повержен гриффиндорцами — грубая, неэффективная работа. От его огромной туши пахло потом, кровью и дерьмом. Гарри с брезгливым отвращением перешагнул через тушу, отметив низкое качество «обработки».       Логическая загадка с зельями была решена им за секунды. Он не стал пить зелье, ведущее назад. Он прошел сквозь черное пламя, применив щит из сконцентрированной воли, описанный в «Этике формы».       Последняя комната была круглой и пустой, если не считать Зеркала Еиналеж в центре. И оно было не одиноко. Перед ним, спиной к Гарри, стоял профессор Квиррелл. Он что-то бормотал, вглядываясь в свое отражение, его плечи нервно подергивались. — Я вижу его… Я отдаю Камень Владыке… — его голос дрожал, смешивая страх и алчность. — Я беру его… сейчас…       Гарри замер в тени арки, не двигаясь. Он наблюдал. Это был его первый настоящий анализ живого, высокопоставленного материала. Квиррелл — трус, одержимый силой, пытающийся прикрыть свою слабость чужим могуществом. Бракованная сталь, покрытая ржавчиной страха и покрытая лаком лицемерия.       Вдруг сзади, из туннеля, послышались тяжелое дыхание и шаги. В комнату ворвались запыхавшиеся, перепачканные грязью Невилл, Рон и Гермиона. Их глаза были полны ужаса и решимости. — Квиррелл! — выкрикнула Гермиона, поднимая палочку. — Отойди от зеркала!       Квиррелл резко обернулся. На его лице не было и тени заикающегося, нервного профессора. Была лишь холодная ярость. — Глупые дети… Вы разрушили все! — его голос стал твердым и зловещим.       И тогда он сорвал свой тюрбан. Не просто размотал, а дернул с такой силой, что ткань с треском порвалась. И то, что открылось взору, заставило даже Гарри на мгновение замереть. На затылке Квиррелла, бледное, плоское и змеиное, было второе лицо. Его глаза были алыми, как раскаленные угли, а щелевидные ноздри вздрагивали. — ВЛАДЫКА! — вскрикнул Квиррелл. — Не теряй времени, дурак! — прошипел голос, холодный и высокий, исходящий из второго рта. — Убей их! Возьми камень!       Послышались крики, вспышки заклинаний. Гермиона попыталась оглушить Квиррелла, но тот легко отразил заклинание. Рон, дрожа, бросил в него каким-то тяжелым предметом. Но именно Невилл, пытаясь защитить друзей, сделал неожиданный рывок. Он не побежал. Он, с криком, в котором смешались отчаяние и ярость, бросился на Квиррелла и вцепился ему в руку, держащую палочку. — А-а-аргх! — взревел Квиррелл, пытаясь сбросить мальчика.       И тут произошло то, чего не ждал никто. Никакого божественного света. Никакого мистического возмездия. Кожа Квиррелла там, где до нее дотрагивался Невилл, не обуглилась. Не задымилась. Она… покрылась синяками. Глубокими, багровыми, уродливыми кровоподтеками, как от сильнейшего удара. Кости в его запястье хрустнули с отвратительным, влажным звуком. Это была не магия. Это была грубая физическая травма, вызванная отчаянной силой и, возможно, диким, неконтролируемым выбросом магии самого Невилла, направленным не на защиту, а на разрушение.       Квиррелл закричал от настоящей, животной боли. Его палочка выпалила в потолок ослепительной искрой. Он отшвырнул Невилла, который, рыдая от боли и шока, упал на пол, сжимая свою собственную, теперь вывихнутую, руку. — Ничтожество! — зашипел Волан-де-Морт. — Убей их всех!       Квиррелл, с окровавленным и распухшим запястьем, с безумием в глазах, повернулся к трем лежащим детям. Он был ранен, унижен и потому предельно опасен.       Именно в этот момент Гарри Поттер из Хаффлпаффа вышел из тени. Он был абсолютно спокоен. Его шаги были бесшумны. Он не смотрел на гриффиндорцев. Его взгляд был прикован к Квирреллу. — Профессор, — сказал он тихо, но его голос прозвучал как удар хлыста в напряженной тишине.       Квиррелл резко обернулся. Его глаза, полые от боли и ярости, встретились с холодными изумрудными глазами Гарри. В них не было страха. Был лишь лед. — Поттер… — прохрипел он.       Гарри подошел к Зеркалу. Он не видел в нем родных. Он увидел себя стоящим на вершине мира, сложенного из идеально обработанных, послушных тел. У его ног лежали поверженные враги, а в руке он держал горящий алым, адским светом камень. Он почувствовал тяжесть в кармане и достал его. Философский камень. Идеальный, податливый инструмент. Он повертел его в пальцах и посмотрел на Квиррелла. — Вы его хотели? — спросил Гарри с легкой насмешкой.       Ярость на лице Квиррелла сменилась шоком, а затем жадным блеском. — Отдай! — проревел он и бросился вперед, забыв о боли, забыв о Волан-де-Морте, забыв обо всем.       Гарри отступил на шаг. Он медленно положил камень обратно в карман. Он вспомнил слова Гейера: «Инструмент должен соответствовать материалу». Квиррелл был мягок, испорчен, одержим. Для него нужен был соответствующий инструмент. Не палочка. Нечто более… тактильное.       Квиррелл был уже в двух шагах, его здоровая рука была вытянута, чтобы схватить.       Гарри двинулся навстречу. Он был ниже и легче, но его движения были выверены годами уклонений от ударов Дадли. Он уклонился от захвата, вошел в клинч и, используя импульс самого Квиррелла, резко толкнул его. Профессор, не ожидавший такого, грузно рухнул на каменный пол, тяжело ударившись головой.       Гарри не стал давать ему опомниться. Он опустился на колени рядом с оглушенным телом. Он достал свой гоблинский кинжал. Матовая сталь блеснула в тусклом свете комнаты, жадно поглощая его. — Боль — это песня твоего преображения, профессор, — тихо, почти ласково прошептал он.       Он приставил острие к горлу Квиррелла. Тот пришел в себя, его глаза расширились от ужаса. Он попытался что-то сказать, что-то вымолить, но из его перекошенного рта хлынула лишь алая, пузырящаяся пена. Гарри надавил. Сталь вошла в плоть не с чистым звуком разрезания, а с глухим, хлюпающим, рвущимся звуком. Он вел лезвие медленно, методично, чувствуя, как оно рвет мышцы, разрезает трахею. Из разреза с шипением вырвался воздух. Хруст перерубаемых шейных позвонков был приглушенным и влажным, похожим на звук ломаемой сырой ветки. Теплая, липкая, алая кровь хлестнула ему на руки, на лицо, заливая каменный пол широкой, темной лужей. Он чувствовал ее тепло, ее густоту, ее металлический, медный запах, смешанный со сладковатым запахом смерти. Это не было отвратительно. Это было… правильно. Закономерно. Естественный финал для бракованного материала.       Когда Квиррелл перестал дергаться, Гарри встал. Он вытер окровавленный кинжал о плащ профессора. Черная, дымчатая субстанция, бывшая Волан-де-Мортом, с пронзительным, яростным шипением, полным бессильной злобы, поднялась от тела и рассеялась в воздухе.       Гарри повернулся к трем гриффиндорцам. Они стояли, прижавшись к стене, не в силах пошевелиться от ужаса. Невилл, все еще сжимая свою сломанную руку, смотрел на него с таким страхом, словно видел дьявола. Гермиона рыдала, закрыв лицо руками. Рон был бледен как полотно, его губы беззвучно шевелились. — Он пытался убить Невилла, — чистым, ясным, без единой дрожи голосом сказал Гарри, глядя на них своими холодными, нечеловеческими глазами. — Я защищал однокурсника.       Он не стал их убивать. Они были свидетелями. Свидетелями его силы, его правоты, его метода. Пусть расскажут. Пусть боятся. Пусть сомневаются. Пусть эта ночь навсегда останется в их памяти кровавым кошмаром.       Он вышел из комнаты, оставив позади трех разрушенных детей и лужи крови, медленно растекающиеся по полу от двух тел — одного со сломанной рукой, другого с почти отсеченной головой. Философский камень лежал в его кармане, пульсируя в такт его сердцу, наполняя его холодной, нечеловеческой энергией.       Первая серьезная обработка была завершена.       ГЛАВА 3. АКСИОМА СИЛЫ       Второй курс начался с шепота. Шептались о Гарри Поттере, мальчике из Хаффлпаффа, который в одиночку победил профессора-предателя. Шептались о его скромности, о том, как он избегает славы. Для Гарри эти шепоты были лишь фоном, подтверждающим правильность выбранной стратегии. Он был тенью, и тень эта становилась все длиннее и гуще.       Именно тогда в его руки попал дневник Тома Реддла. Находка не вызвала удивления — лишь холодный интерес. Ощутив исходящую от него темную энергию, Гарри не стал его уничтожать. Он видел в нем инструмент. Слабый, испорченный, но инструмент.       Он установил связь с Джинни Уизли, чувствуя, как чары дневника опутывают ее разум. Но Гарри пошел дальше Реддла. Он не просто манипулировал ею. Он переписывал ее, вкладывая в ее сознание собственные аксиомы.       «Твоя семья — ошибка, Джинни, — писал он изящным, острым почерком, так не похожим на витиеватый стиль Реддла. — Они — чистокровные волшебники, добровольно опустившиеся до уровня грязи. Их кровь осквернена не магловской грязью, а куда более страшной — грязью предательства. Ты несешь в себе этот изъян. Но его можно выжечь. Я покажу тебе путь».       Он заманил ее в Тайную комнату под предлогом «очищающего ритуала». Она шла, покорная, с пустым взглядом, ее рыжие волосы казались выцветшими в тусклом свете подземелья. Когда дверь с грохотом закрылась, он вышел из тени.       — Ты готова стать совершенной? — спросил он, его голос был ровным, как поверхность воды перед бурей.       Она кивнула, дрожа. Он подошел вплотную. Его пальцы коснулись ее шеи. Она была такой хрупкой. Ее слабое, почти инстинктивное сопротивление лишь подтверждало его правоту. Это был брак. — Боль — это песня твоего преображения, — повторил он свою мантру.       Его руки сомкнулись на ее горле. Сначала она просто хрипела, ее глаза расширились от непонимания. Потом началась борьба. Ее ногти царапали его руки, оставляя красные полосы. Ее тело билось в его железной хватке. Он чувствовал, как хрящи ее горла сминаются под его пальцами. Ее лицо покраснело, затем посинело. Язык вывалился изо рта. Последний, свистящий выдох вырвался из ее легких, и она обмякла.       Он не отпускал ее еще несколько секунд, убеждаясь в результате. Потом аккуратно уложил бездыханное тело на холодный каменный пол лицом вниз. Отодвинул ее медные, теперь взъерошенные волосы, обнажив бледную, покрытую веснушками кожу на затылке.       Его кинжал был уже в его руке. Лезвие было холодным и жаждущим. Он приставил острие к коже. Провел первую линию — вертикальную палочку буквы «H». Кровь выступила медленно, густая и темная. Он углубил разрез, чувствуя, как лезвие скребет по кости черепа. Он выводил каждую букву с каллиграфической точностью: «H.P.». Его инициалы. Его клеймо. Знак того, что этот несовершенный материал был обработан им лично и больше никому не принадлежит.       Кровь текла по ее шее, образуя липкую, а лужу на камне. Запах медной монеты смешивался с запахом страха и смерти. Гарри встал, любуясь своей работой. Это было прекрасно. Идеально. Сокровенно.       Василиск, призванный Реддлом, был лишь инструментом для маскировки. Чудовищный укус змея скрыл следы его рук и точную причину смерти. Когда тело нашли, все решили, что Джинни пала жертвой чудовища. Только Гарри знал истину. И только он видел свою метку, скрытую под ее волосами — его личный трофей, его тайну.                                                                          ***       Третий курс принес новую возможность. Весть о сбежавшем узнике Азкабана, Сириусе Блэке, взволновала всех. Для Гарри это был шанс. Шанс устранить еще один кусок бракованного прошлого и получить нового, верного слугу.       Он знал о Питере Петтигрю, скрывающемся в облике крысы Уизли. Он выждал. Выждал до той ночи , когда под влиянием луны оборотень, Римус Люпин, забыл принять зелье. Хаос был идеальной средой для работы.       Когда Сириус и Люпин схватили Петтигрю в хижине, Гарри наблюдал из тени. Он видел страх в глазах предателя, ярость Блэка, смятение Люпина и своих гриффиндорских «друзей».       Именно тогда в него напали дементоры. Волна леденящего отчаяния накрыла его, но он, привыкший к внутреннему холоду, устоял. Он увидел, как Патронус в виде оленя отогрел тварей. Но это был не его Патронус. Его защитник был иным.       Когда ситуация немного улеглась и Петтигрю, все еще в образе крысы, попытался сбежать, Гарри действовал. Он шепнул Рону, что нужно вернуть «крысу», нарочно уронив палочку рядом с ним. Когда Рон наклонился, Петтигрю превратился обратно в человека и выхватил палочку, оглушив Сириуса и Люпина. — Не убивай меня, Гарри! — взмолился он, падая на колени. — Я могу служить тебе!       Гарри смотрел на него с ледяным презрением. — Мягкая сталь — брак. Трусливое дерево — порок.       Петтигрю, обезумев от страха, выпалил заклинание в сторону Рона. «Авада Кедавра!». Зеленый свет осветил поляну. Рон Уизли рухнул замертво, его лицо застыло в маске глупого удивления.       В следующий миг Гарри, не произнося ни слова, взмахнул палочкой. Не зеленый свет убийства, а точный, режущий луч, пронзивший сердце Петтигрю. Предатель ахнул, глядя на свою окровавленную грудь, и упал замертво рядом с тем, кого только что убил.       Когда прибыл Дамблдор, картина была ясна: Сириус Блэк и Ремус Люпин оглушены, Рон Уизли мертв от руки Петтигрю, а сам Петтигрю мертв от руки Гарри Поттера, защищавшего себя и других. — Он убил Рона… — сказал Гарри, и в его голосе прозвучала идеально сыгранная дрожь. — Я пытался его остановить…       Он стал героем в который раз. Он избавился от ненадежного слуги и устранил одного из «Гриффиндорского брака» — Рона Уизли, чья зависть и глупость всегда раздражали его. И все это — с безупречным алиби. ***       Четвертый курс и Турнир Трех Волшебников стали для него не испытанием, а демонстрацией силы. Он не стал подставлять себя, чтобы стать чемпионом. Он просто им стал, пройдя все испытания с холодной, безжалостной эффективностью. Он не сражался с драконом — он усыпил его. Он не спасал заложников в озере — он заставил воду вытолкнуть их наружу. Лабиринт был для него прогулкой по знакомой территории — территории тени и смерти.       Когда Кубок Огня оказался порталом, он был готов. На кладбище в Литл-Хэнглтоне он видел возрождение Волан-де-Морта, но не испытывал страха. Он видел лишь еще один кусок несовершенного материала, возомнившего себя богом.       Когда Темный Лорд предложил ему присоединиться, Гарри рассмеялся. Это был короткий, сухой, безрадостный звук. — Ты — брак, Том, — сказал он. — Ты ищешь бессмертия в бездушных предметах, ты окружаешь себя рабами из страха. Ты не преобразуешь мир. Ты лишь копируешь его ошибки в большем масштабе.       Их поединок был коротким. Волан-де-Морт ожидал эпичной дуэли. Гарри ожидал результата. Пока Том произносил свое пафосное «Авада Кедавра!», Гарри, используя скорость, отточенную в чулане Дурслей, ушел от прямого луча и, оказавшись вплотную, вонзил свой гоблинский кинжал в сердце Темного Лорда. Не из-за пророчества. А потому что так было эффективнее.       Он забрал Бузиную палочку с холодного тела. Еще один инструмент. Более мощный, но не более ценный, чем его верный кинжал. ***       Пятый курс стал временем финального изменения. Семья Уизли была живым воплощением всего, что он презирал — чистокровные волшебники, предавшие свою кровь, шумные, эмоциональные, неэффективные. Они были пороком, который необходимо было устранить.       Он пришел в «Нору» под предлогом благодарственного визита. Они приняли его с радушием, накормили, обласкали. Они были так жалки в своей наивности. Он подождал, пока все уснут.       Он действовал как санитар, методично и без эмоций. Молли Уизли пала первой от бесшумного «Авада Кедавра» в ее спальне. Артур — следующим, не успев проснуться. Фред, Джордж, Перси… Он двигался по спящему дому, как сама смерть, безжалостный и эффективный. Он не испытывал ненависти. Это была необходимость. Очищение. Устранение несовершенного, слабого, загрязняющего материала.       Когда в доме воцарилась тишина, он вышел на луну. Философский камень в его кармане пульсировал ровной, мощной энергией. Палочка была надежно спрятан. Его кинжал был чист. Остались двое. И Дурсли.       Гарри Поттер стоял и смотрел на мир. Мир, полный несовершенного материала. Но теперь у него были все инструменты, вся сила и вся воля, чтобы продолжить работу. Работу Плотника. И он улыбнулся.