Грязь и Золото

Воздух в бальном зале Малфоев был не просто густым – он был живым, почти осязаемым существом, составленным из тысячи составляющих. Здесь смешивались терпкий аромат дорогого виски, который Пожиратели смерти поднимали в честь победы, сладковатый и тошнотворный запах разлагающихся цветов в огромных вазах и едкая вонь пота, исходившая от нескольких закованных в цепи пленников сопротивления, поставленных вдоль стены в качестве живых статуй. Но главным был запах страха – кислый, как уксус, и тяжелый, как свинец. Он пропитывал всё: бархатные портьеры, мраморный пол, позолоту на лепнине. Победа Волан-де-Морта висела в пространстве, как ядовитый нектар, сладкая для победителей и удушающая для всех остальных. И в центре этого торжества тьмы был он. Гарри Поттер, на коленях, скованный цепями, которые не просто сковывали движение, а подавляли магию, вызывая тупую, ноющую боль в каждом нерве. Ряса на нем была изорвана, лицо залито запекшейся и свежей кровью из рассеченной брови. «Мальчик-Который-Выжил» стал «Мальчиком-Который-Был-Побежден». Но не сломлен. Именно это, как раскаленный штырь, вонзалось в сознание Беллатрисы. Она видела это в линии его напряженной спины, в том, как он дышал – ровно и глубоко, вопреки боли. В его глазах не было отрешения побежденного. Она кружила вокруг него, плавно скользя в своем черном как смоль платье, словно тень, отделившаяся от более крупной тьмы. Её распущенные черные волосы были грязным водопадом на плечах, а глаза – двумя угольками, пылающими на лице. Она была воплощением фанатизма, живой иконой преданности. Её длинный палец с острым, как клинок, ногтем медленно, почти ласково провел по его вспотевшему виску, собирая каплю крови со свежей ссадины. Она поднесла палец к глазам, разглядывая алое пятно. – Грязь, – прошипела она, и слово повисло в воздухе, тяжелое, отвратительное и полное презрения. – В твоих жилах течет грязь, Поттер. Грязь магловского вырождения и предательства. И всё же... ты здесь. Ты, как заноза в плоти моего Повелителя, досаждаешь ему самой своей жизнью. Гарри медленно поднял голову. Веки его были тяжелыми от усталости и побоев, но сами глаза, два куска ядовитого, почти светящегося изумруда, встретились с её взглядом без тени страха. В них была лишь холодная, отточенная ненависть. – Может, дело не в грязи, Лестрейндж, – его голос был хриплым, будто пропущенным через измельченное стекло, но не дрогнул ни на йоту. – Может, дело в том, что ваша «чистая» кровь сделала вас слабыми. Самодовольными. Вы так боялись её испачкать, что разучились ею сражаться. Вы только и можете, что лизать сапоги тому, кто сильнее. Ярость, острая, знакомая и пьянящая, вспыхнула в груди Беллатрисы. Её пальцы сжались на рукояти палочки. Рассудка не было, остался лишь чистый, нефильтрованный гнев. «Круцио!» – выкрикнула она, и кончик её палочки выплюнул язык багрового пламени. Волна чистой, выворачивающей наизнанку агонии обрушилась на Гарри. Его тело, будто подкошенное, повалилось на холодный каменный пол с глухим стуком. Мускулы скрутило в тисках невыносимой боли, каждое сухожилие натянулось до предела, суставы заскрипели. Но он не закричал. Он впился зубами в собственную губу до крови, и сквозь белую, слепящую пелену мучения его взгляд, полный ненависти и немого, обещающего возмездие вызова, продолжал буравить её. И тогда Беллатриса увидела это. Вокруг его сжатых в беспомощные кулаки пальцев вспыхнули и заплясали в воздухе крошечные искры магии – дикой, необузданной, первобытной. Они не были похожи на аккуратные, выверенные заклинания, которым учили в Хогвартсе. Эта магия пахла грозой, влажной землей после дождя, дымом костра и чем-то древним, чему не было имени в её учебниках. Он не должен был так сопротивляться. Она видела, как чистокровные волшебники сходили с ума, испражнялись под себя и умирали под таким натиском. А этот... этот грязнокровка... не сгибался. Он горел. *** Её «исследования» превратились из обязанности в навязчивую идею, пожиравшую её изнутри. Волан-де-Морт одобрил её методы – сломать символ надежды, превратить его в жалкую тень, было важнее и приятнее, чем просто убить. Но для Беллатрисы это стало личным, почти священным крестовым походом против собственных, проклятых сомнений, которые, как черви, заводились в плоти её веры. Она пытала его ежедневно в старом винном погребе, который превратила в свою лабораторию боли. Камни здесь пахли плесенью и озоном от магии. На грубо сколоченном столе лежали её инструменты: не только палочка, но и серебряный кинжал с рунической насечкой – он оставлял самые интересные, долго не заживающие шрамы, будто сама магия противилась их затягиванию. Каждый удар, каждый порез был немым вопросом: «Почему?» Почему он силён? Почему он сопротивляется? Каждый его сдерживаемый стон, каждый вздох, вырвавшийся из его груди, был ответом, который она не могла расшифровать, головоломкой, сводившей её с ума. – Твоя кровь грязна, Поттер, – говорила она, стоя над ним после очередного сеанса, наблюдая, как алая жидкость медленно капает на пыльную солому в углу камеры. Её голос был хриплым от напряжения. – Но я сделаю так, что ты будешь молиться, чтобы я пролила её ещё. Будешь лежать по ночам и умолять о моем прикосновении, о моем кинжале, лишь бы я прикоснулась к этому... источнику твоей мерзкой силы. Я изучу его. Я выжгу его из тебя. Однажды глубокой ночью, когда факелы уже отбрасывали на стены длинные, пляшущие тени, она перевязывала глубокую колотую рану на его руке. Он должен был выжить. Её эксперимент ещё не был завершен. Склонившись над ним, она чувствовала исходящий от него жар – жар сопротивления, жар жизни. Её палец, повязующий бинт, случайно смазал каплю его крови по краю раны. И случилось нечто. Магия, дремавшая в крови Поттера, встрепенулась. Воздух вокруг её пальца затрепетал, словно от зноя, и она почувствовала легкий, почти эротический толчок – примитивный отклик её собственной крови на его вызов. Это было отталкивающее, кощунственное ощущение, будто она дотронулась до чего-то не просто грязного, а нечестивого. Она отдернула руку, как обожжённая, сердце бешено заколотилось в груди. Отвращение подступило комком к горлу. Но под ним, глубоко внизу, копошилось нечто иное – безумный, запретный интерес. *** Их диалоги в перерывах между болью превратились в странные, извращённые поединки, единственное доступное им средство общения. – Пролей свою грязную кровь к моим ногам, – требовала она, расхаживая по погребу, её платье шуршало по камням. – Сделай это добровольно. И, возможно, я признаю, что в тебе есть искра чего-то стоящего. Не сила, нет. Лишь искра. Которую стоит изучить, прежде чем окончательно потушить. – Ты всё говоришь об искре, Беллатриса, – хрипел он, прислонившись к холодной стене, его лицо было серым от усталости и потери крови. – Но в глубине души ты боишься её огня. Ты всю жизнь молилась на холодный пепел угасших родов, на мумии своих предков. А когда увидела настоящее, живое пламя, испугалась, что оно обожжёт тебя. Опалит твои безупречные крылья, ведьма. Он читал её как открытую, позорную книгу. Эта проницательность, рожденная не в древних фолиантах с гербами древних родов, а в уличных боях и отчаянной борьбе за выживание, сводила её с ума. Он был её живым антиподом, олицетворением всего, что она презирала, и в то же время – живым опровержением её догм. И чем яростнее она пыталась его уничтожить, тем глубже, подобно заразе, она впускала его в себя. Однажды она пришла в подземелье не как мучитель, а как жертва. Волан-де-Морт, разъяренный провалом миссии Пожирателей, в приступе ярости наслал на неё собственную пытку, дабы «напомнить о долге». Она была бледна, как полотно, под глазами залегли синие тени. Её обычно безупречные волосы были всклокочены, а губы искривлены гримасой боли и унижения. Она не смотрела на него, а он молча наблюдал за ней, его взгляд был тяжелым и неотрывным. – Ну что? – тихо спросил он, и в его голосе не было злорадства, лишь холодная констатация факта. – Смотрелся он сильным и великим, твой бог? Смотрелся повелителем, когда мучил свою самую верную, самую преданную слугу? – Замолчи, грязнокровка! – её голос дрогнул, выдавая слабость. Она сжала палочку так, что костяшки пальцев побелели. – Нет, – Гарри медленно, с усилием поднялся на ноги. Цепи звякнули, наручники впились в запястья. – Твоя чистая, благородная кровь Лестрейнджей не спасла тебя от его гнева. Не дала тебе ни силы противостоять, ни мудрости избежать этого. А моя «грязь»... моя грязь позволяет мне выносить всё, что угодно. Потому что мне не на кого надеяться. Только на себя. И в этом моя сила. В этом твоя слабость. В её глазах, в самой их глубине, что-то надломилось с тихим, почти слышным хрустом. Вера, которая была крепче адамантита, дала первую, тончайшую, но роковую трещину. *** Донос пришел от Амикуса Кэрроу, который всегда завидовал её близости к Повелителю. Он уловил её «снисхождение», её «нездоровый интерес». Этого было достаточно. Волан-де-Морт, для которого слепая вера была единственной допустимой валютой, решил, что игрушка надоела, а слуга стала ненадёжной. Приговор был вынесен им обоим. Под предлогом «очистительного ритуала» их под конвоем доставили в Запретный Лес, на поляну, окруженную высокими, молчаливыми елями. Их ждали пятеро Пожирателей. Они стояли спиной к спине, окружённые полукольцом врагов. Ирония судьбы была горькой, как полынь, и острой, как лезвие кинжала. Лунный свет, пробивавшийся сквозь хвойные лапы, окрашивал всё в серебристо-синие, призрачные тона. – Кажется, твой Повелитель решил, что и ты, и я – один мусор, – пробормотал Гарри, сжимая палочку, украденную у одного из конвоиров. Его рука не дрожала. – Молчи, – прошипела Беллатриса, но в её голосе не было прежней, пламенной ярости. Был лишь хриплый пепел. – Просто молчи. Бой вспыхнул яростно и отчаянно. Заклинания, красные, зеленые, синие, белые и желтые, проносились по поляне, ослепляя и раскалывая ночь. И случилось нечто невозможное. Их магия, столь противоборствующая и несовместимая, на мгновения начала сливаться в странный, дисгармоничный, но смертоносный симбиоз. Она, не думая, отражала заклинание, летевшее в него со спины. Он, повинуясь инстинкту, парировал удар, направленный в её незащищенный бок. Они двигались как два конца одного бича, как тени, знающие шаг друг друга. И когда двое Пожирателей, поняв, что проигрывают, синхронно вскинули палочки, и две волны неумолимой зеленой смерти помчались к Гарри, Беллатриса увидела всё в замедленном темпе. Его силу. Его упрямство. Его искру. Ту самую искру, что грозила сжечь её мир, её веру, её всю – дотла. Мир, который уже предал её, который уже сгорел. Она не думала. Фанатизм, длиною в жизнь, с треском рухнул, освобождая место чему-то иному, темному и необъяснимому. Она рванулась вперёд, отталкивая его своим телом, и приняла на себя сокрушительный удар первого заклинания. Ослепительный зеленый свет озарил её изнутри, вырываясь из её глаз и рта. Но Судьба, как всегда, оказалась ироничной. Второе заклинание «Авада Кедавра», отражённое Гарри в его ярости, изменило траекторию и помчалось прямо в неё. Он, широко раскрыв глаза в ужасе, инстинктивно выбросил руку, пытаясь его остановить, перехватить. Из его пальцев вырвался сноп дикой, инстинктивной магии, рождённый отчаянием и тем самым странным чувством, что он не мог назвать. Заклинание рикошетом отшвырнуло в сторону, но острая, как бритва, боковая вспышка магической энергии всё же достигла её, рассекая плечо и ключицу. Она рухнула на влажную от росы землю, чувствуя, как горячая, жидкая волна заливает её разорванную мантию и кожу под ней. Её собственная. Чистая. Алая кровь Блэков. Гарри, обезумев от ярости, горя и того неведомого чувства, что сжигало его изнутри, обрушил на оставшихся Пожирателей всю свою мощь. Это была не магия заклинаний, а ураган чистой воли. Когда последний из них безвольно рухнул на землю, он, не помня себя, подбежал к ней и упал на колени, его руки дрожали. – Зачем? – прохрипел он, вглядываясь в её бледное, почти прозрачное в лунном свете лицо. – Зачем ты это сделала? Беллатриса с усилием приоткрыла веки. Её взгляд был мутным, но осознанным. Она с трудом подняла дрожащую, окровавленную руку. Её пальцы, испачканные её собственной кровью, дрогнув, коснулись его щеки, оставив на грязной коже алый, ритуальный след, смешав свою кровь с его потом, грязью и жизнью. На её губах появилась странная, искривлённая, почти безумная улыбка. – Искра... – выдохнула она, и в голосе её слышался хрип уходящей жизни. – Ты был... всего лишь искрой... Но я... – её глаза на мгновение встретились с его, и в них не было ни ненависти, ни старой веры. Лишь горькое, полное падения и гибели признание. – Я вся горю. Она смотрела на него, и её взгляд туманился. Она пролила свою чистую кровь ради крови грязной. И в этом акте кощунственного самопожертвования нашла, наконец, ответ на свой вопрос. Сила не была в чистоте. Она была в огне. И теперь этот огонь пожирал их обоих, оставляя после себя лишь пепел и кровь.