Часть 2

***

Спустя пару месяцев после того, как я начал выплёвывать всю еду, которую ел, я начал замечать побочные эффекты такой жизни. На костяшках пальцев появились ранки от зубов, сами зубы заметно ослабели: если раньше я не ощущал боли при употреблении контрастных температур, то сейчас даже горячий чай не мог выпить без зубной боли. Заметив всё это, я не связал это с тем, что не ем и вызываю рвоту. Поэтому я продолжил своё похудение в том же темпе.

После смерти мамы я толком не виделся ни с отцом, ни с Гедеоном. Да и в принципе все в доме Хитклиффов были в подвешенном состоянии. Так что я просто якобы «забывал» есть, и на какое-то время приступы булимии закончились.

На следующее утро я снова стоял перед зеркалом. Вроде бы весы показывали меньше, но внутри было пусто. Не радость — только усталость. Кожа под глазами потемнела, в висках стучало, а в горле всё ещё жгло.

«И что теперь? Будет ли легче?» — спросил я отражение. Оно молчало.

На завтрак я спустился как обычно. Сильвия посмотрела на меня внимательнее, чем раньше. —Господин Готье, вы бледны. Всё хорошо? —Конечно, — сказал я и попытался улыбнуться. Но в тот день улыбка почему-то не получилась.

К вечеру я шёл в кабинет отца. Под конец каждой недели он просматривал мой табель успеваемости и комментарии учителей из лицея. Если там было что-то помимо «отлично» и «юный Готье показал себя хорошо на уроке», меня могли упрекнуть, что я слишком расслабился и мне стоит уделять больше внимания учёбе. В этот раз я услышал голоса Сильвии и Гедеона, которые о чём-то говорили с отцом. Не долго думая, я решил подслушать, что же они обсуждают.

— Сильвия, не молчите, что вы хотели нам рассказать? —Господин Уильям, господин Гедеон, я хотела бы обсудить господина Готье. —А что с ним? — произнёс отец с небольшим удивлением. — Насколько мне известно, он ничего не вытворял. —Да, но господин Готье стал довольно часто пропускать приёмы пищи, и сам его внешний вид вызывает беспокойство.

Сердце упало. Мне стало страшно — не оттого, что меня раскроют, а потому что впервые за долгое время кто-то заметил. —Хорошо, Сильвия, я поговорю с Готье. Можете идти.

Пока Сильвия не вышла, я быстро добежал до своей комнаты и, закрывшись, начал лихорадочно обдумывать, как лучше соврать отцу, и врать ли вообще. Отец вошёл в комнату без стука. В руках — тот самый табель, но теперь он был всего лишь поводом. Его взгляд был нестрогим, скорее — обеспокоенным. — Готье, — начал он спокойно. — Мы можем поговорить? Я кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он сел рядом на край кровати. Несколько секунд мы просто молчали. Только тиканье часов на стене нарушало тишину. — Сильвия сказала, что ты часто пропускаешь еду, — произнёс он наконец. — Это правда? Я сжал руки. Сказать правду — значило признаться. Но врать стало невыносимо. — Иногда, — ответил я тихо. — Просто… не хочется. — Готье, — голос отца как будто надломился, — я же вижу не только по поведению, но и по твоему внешнему виду, что у тебя что-то происходит. И это что-то не самое хорошее. Боже мой, на моей памяти голос отца никогда не звучал так нежно, тем более после смерти мамы. Я не заметил, когда по моим щекам потекли слёзы. Но я почувствовал сильные руки, которые притянули меня в тёплые объятия, которые я так долго не ощущал. В этот момент для меня не существовало ничего.