Глава 6. Ты быстро вспомнил, как это делается.

      Я проснулся рано. Солнце ещё не пробилось сквозь серые шторы, но организм уже не хотел спать. Но также мне совершенно не хотелось вставать. Тело будто прилипло к простыням и подсказывало: «Не нужно, не вставай».                    Этот месяц дался мне крайне тяжело. Всё ныло: не от усталости, а от бездействия, от пустоты, от осознания, что больше никуда не надо торопиться. Я больше никому ничего не должен. И в этом, как ни странно, не было облегчения, лишь тяжесть. Я поднялся, накинул халат, заварил кофе и сел на табурет у окна. Смотрел, как во дворе выгуливают собак, кто-то плетётся в магазин с авоськой, мальчик пинает мяч. Всё это казалось бесконечно далёким. Я не был частью этого мира. Я выброшенное за борт тело. Телефон молчал. Никто не звонил: ни из больницы, ни из администрации, ни откуда-либо ещё. Даже Архипов, который раньше бросал хотя бы резкое «Ты где?», теперь не подавал признаков жизни. Его молчание ощущалось особенно остро, как зияющая пустота на месте привычной опоры.       Я понимал, что это не отпуск. Это пустота. Я чувствовал, как медленно, почти незаметно, проваливаюсь. В голове зарождались опасные мысли: «Что, если я теперь по-настоящему свободен? Что, если можно начать с нуля? Что, если…» Я отогнал их. Они были слишком обманчивыми. А днём пришло сообщение. [13:47] Андрей Надо бы встретиться, дело есть. Ты где? Просто и буднично. Ни эмоций, ни давления. Но я знал: если он пишет — это не просто так. Быстро набрал ответ: «Дома. Где я ещё могу быть? Могу к тебе подъехать». Ответ прилетел мгновенно: «Я сам заеду. В 21:00».       До назначенного времени оставалось почти семь часов. Я провёл их как в тумане. Смотрел бесцельно какие-то видео, ел, не чувствуя вкуса, снова сидел у окна. Пытался читать, но слова ускользали, расплывались перед глазами. Мысли стягивались в одну точку: встреча. Когда время приблизилось к девяти, я принял душ, натянул чёрную футболку, джинсы и кеды, накинул ветровку и вышел на улицу.       Андрей уже ждал. Он опёрся о капот старого внедорожника, дымил сигаретой. В его облике не было ничего криминального: обычная куртка, потрёпанные брюки, даже лицо почти родное. И всё же рядом с ним неизменно ощущалась граница, как будто стоишь на краю бездны. — Поехали? — спросил он, швырнув в сторону окурок. Ничего ему не ответив, я прошёл мимо и сел в машину. Всю дорогу Андрей молчал. Не вытерпев, я включил радио: из динамиков лилась старая инструментальная мелодия, приглушённая, будто специально подобранная для этого пути. Я ловил отражения фонарей в стекле и размышлял о бессмысленности всего происходящего, в том числе и моего решения сесть в эту машину. Почему? Что мной двигало? Любопытство? Отчаяние? Или снова слепое желание?       Минут через двадцать мы свернули в промзону. Асфальт здесь был изрезан трещинами, здания выглядели давно заброшенными. Но в окнах горел свет, а у одной из дверей неподвижно стоял человек в маске и халате.       Андрей припарковался, заглушил двигатель. — Не бойся, — сказал он, открывая дверь. — Никто тебя не съест. Представь, что мы просто на работе, как раньше.       Я вышел. Холодный воздух, резкий, как пощёчина, обжёг лицо. Мы подошли к двери; охранник без слов распахнул её, впустил нас внутрь. Металлический щелчок замка — и я словно переступил через черту. Опять.       Внутри всё как в тот раз: сырость, тусклый свет, едва уловимый запах антисептика и плоти. Андрей двинулся вперёд, я последовал за ним. Мы миновали две пустые комнаты, затем короткий коридор и оказались в помещении. Плитка, каталки, хирургические инструменты, холодильные камеры — всё выглядело неофициально, но безупречно организовано. Организованное подполье.       На каталке под простынёй уже кто-то лежал. — Всё легально, — бросил Андрей, не сводя с меня взгляда. — По документам — красота. А по факту… не углубляйся. — Андрей, ты снова затащил меня сюда, хотя я ещё ни на что не согласился. — произнёс я. — Объясни зачем. — Лёш, ты сейчас просираешь талант. Скажи, что ты делаешь дома, когда люди в тебе нуждаются? Он резко вышел за дверь и кого-то окликнул. — Кого ты позвал? — прошептал я. — Не волнуйся. Здесь все свои, все в теме. В ответ я издал нечто вроде мычания. Уверенности оно, конечно, не прибавило. Через пару минут в помещение вошёл мужчина средних лет. — Алексей Юрьевич, — он коротко кивнул мне. Лицо сухое, измученное. — Мы не знакомы, но я много о вас слышал. Меня зовут Виктор. Можно просто — Витя. Он протянул мне руку. Я настороженно сжал её. — Что ж, — продолжил он, — молодая женщина, причина смерти — тромб. Всё оформлено как положено. Бумаг, подписей и печатей в избытке. Родственников нет. Если вдруг объявятся, тело уже похоронят. Вопрос лишь в том, как быстро вы сможете приступить… — Стоп, — оборвал я. — У неё было согласие? — Есть стандартное заявление от учреждения, — ответил Виктор. — Всё по форме: подписи, печати, разрешение на извлечение анатомических образцов для научных целей. Вы же понимаете… Я не понимал. Точнее не хотел понимать. — Это незаконно, — голос дрогнул. — Липовые бумаги, фиктивные учредители… Я же говорил, Андрей, я не согласен. Какого чёрта?! — Так, успокойся, — резко оборвал Андрей. — По документам — всё чисто. Ни к чему не придерёшься. А теперь подумай: ты хочешь, чтобы её органы сгнили в земле? Или чтобы они спасли чью-то жизнь?       Я молчал. Знал, что он прав. И знал, что это ловушка. Хорошо продуманная, почти безупречная, почти этичная, но оттого ещё более коварная. Виктор поднял простыню с тела, обнажив грудную клетку. Кожа ещё не успела побелеть полностью; на ней — тонкий след от капельницы. — Ты не обязан, — тихо сказал Андрей. — Но ты уже знаешь, что сделаешь. Мы оба это знаем. Ты давно перешёл черту, просто пока не хочешь признать. Вспомни, что произошло с последними пациентами? Это не жизнь. Это выживание. Он пожал плечами. Я смотрел на тело. Женщина казалась знакомой. Возможно, потому, что все мёртвые похожи друг на друга. Или потому, что в ней я увидел ту женщину, из-за которой вылетел из больницы. Но это бред. Мозг просто хватался за образы, пытаясь найти опору.       Пальцы начали неметь. Под кожей ощущалось лёгкое покалывание, будто тысячи крошечных иголок впивались в меня, отмечая каждый напряжённый нерв. Адреналин ударил в виски. Паника. Стыд. И, самое страшное, интерес. Не к женщине, а к процессу. К идее. К возможности. — Дай мне скальпель, — произнёс я. Виктор коротко кивнул, будто дождался предсказуемого ответа. Он скользнул к металлическому столику, снял со скальпеля стерильную упаковку и вложил инструмент мне в ладонь. — Лезвие новое, — тихо добавил он.       Я уставился на скальпель. Вроде бы тот же самый, что я держал в руке сотни раз. Обычный, хирургический инструмент. Но сейчас он ощущался иначе: холоднее, тяжелее. Андрей стоял у стены, скрестив руки. Его тёмные глаза не выражали ничего. Он знал, что произойдёт дальше.       Я шагнул к телу. Молодая женщина, светлые волосы, тонкие губы, длинные ресницы. На лице ещё оставалась тень недавней жизни — это не тот мертвенный покой, к которому я привык. Она будто просто уснула. На миг мне почудилось, что она вот-вот вздохнёт, откроет глаза, окажется, что я ошибся… Но нет. Я приложил пальцы к шее. Пульса не было. Кожа ещё хранила остаточное тепло — остывающий след жизни. — Какие органы? — голос прозвучал хрипло, прорываясь сквозь сухую гортань. — Почки, печень, сердце, — отчеканил Виктор. — Если справишься быстро, то ещё роговицы. Всё пригодно. Время идёт.       Я примерно рассчитал, сколько у меня есть: час — это максимум. Дольше — уже риски: кислородное голодание, некроз тканей[1] — и всё зря. Я знал это лучше многих. Руки всё ещё дрожали. Но когда я сделал первый надрез, почти машинально, мир сузился. Остался только стол, кожа под лезвием, линия скальпеля. Вход чистый, чуть выше мечевидного отростка. Сделал разрез строго по белой линии живота — от подложечной области вниз. Бережно, но без промедления вскрыл переднюю брюшную стенку. Вспомнил, как это делал на практике. На операциях. На тренажёрах. Раз — и я внутри. Крови почти нет, тело не сопротивлялось — всё слишком просто, слишком спокойно. — Ни ожирения, ни кахексии[2]. Органы в хорошем состоянии. — сказал я. Виктор, без слов, протянул зажим. Андрей по-прежнему молчал. Казалось, он даже перестал дышать.       Внезапно меня передёрнуло. Я замер, отложил скальпель, закрыл глаза. Лицо горело — жгучий стыд, отвращение, тошнота. На мгновение я увидел себя со стороны: человек, склонившийся над беззащитной женщиной. Её никто не знает, никто не защитит. И ещё эта тайная, несуществующая для мира комната. — Она не подписала ни строчки, — прошептал я. — Ни единого слова согласия… — Но и отказа не было, — ровно ответил Андрей. — Взгляни на это как на статистику. Каждый орган — это шанс на жизнь. Вряд ли она возражала бы. А если и возражала, теперь это не важно. Важно лишь то, что ты здесь и ты жив. А она, к сожалению, нет.       Я попытался возразить, но язык не повернулся. Лишь глупо моргнул и снова взялся за инструмент. Через сорок семь минут всё завершилось. Органы аккуратно упакованы, промаркированы, разложены по контейнерам. Виктор проверил записи, сверился с формулярами и передал содержимое помощнику за плотно закрытую дверь. На улице уже ждала машина.       Я вымыл руки. Кожа покраснела, местами разъедена антисептиком. А под ногтями всё ещё оставалась невидимая грязь: не кровь, нет, а что-то иное, что-то прилипло внутри и никак не отдиралось, не смывалось ни мылом, ни водой. — Хорошая работа, — произнёс Андрей. — Ты быстро вспомнил, как это делается. — Мне не нужно было вспоминать, — отрезал я. — И что чувствуешь? Я взглянул на него. На его лице играла едва заметная улыбка, та самая, что появлялась всякий раз, когда он добивался своего. Но я не собирался доставлять ему удовольствие. — Ничего, — бросил я, схватил куртку, быстро переоделся и двинулся к выходу. — Лёх! — окликнул он. Я замер и обернулся: — Что? — Это только начало. Ни сказав ни слова, я закрыл за собой дверь и шагнул в ночь. На улице царила удивительная тишина. Воздух пропитан запахами лекарств и металла. Но сильнее всего ощущались два противоречивых «аромата» — свободы и страха. Я знал: пути назад больше нет. Андрей догнал меня: — Слушай, давай я тебя подброшу. Уже поздно. Да и не в том ты состоянии, чтобы тащиться домой в одиночку. Я хотел возразить, но не нашёл в себе сил для спора. — Ладно, — коротко бросил я.       Мы молча направились к машине. Никто из нас не стал включать музыку. В салоне оказалось чересчур тепло, и уже через пару минут веки стали тяжелеть. Глаза закрылись сами собой, я стремительно погрузился в тёмное, бездонное забвение. Мне снилось…       …Что я снова маленький мальчик. Знойное и пыльное лето. Липкие от пота тела. Воздух пахнет бензином от проезжающих мимо машин. Мы с отцом стоим на обочине. Я крепко держу его за руку. Перед нами, на дороге, лежит сбитая собака. Она ещё дышит. Плоско, тяжело, с хрипом, будто воздух застревает где-то внутри. Я не могу оторвать взгляд. — Пап… — шепчу я. Отец молчит. Только курит: затягивается глубоко, резко, как всегда, когда не находит слов. — Мы можем её спасти? — голос дрожит. — Вдруг ещё можно? Отвезти в больницу, к ветеринару… — Нет, Лёш, — тихо отвечает. — Уже нельзя. Я не понимаю. Она же дышит! Я вижу, как вздрагивают её бока. Как чуть шевелятся лапы. Пусть слабо, пусть почти незаметно — но она живая! — Мы не можем просто уйти! — срываюсь на крик. Отец подходит к собаке, опускается на корточки, гладит её по голове. Она вздрагивает. Потом он достаёт перочинный нож.       Я замираю. Хочу закричать, броситься вперёд, закрыть её собой — сделать что-то, лишь бы не видеть. Но тело не слушается. Я будто врастаю в землю, стою неподвижно, даже не моргаю. Отец действует быстро. Одним движением он прекращает её страдания. Я слышу всхлип. И больше — ничего. Он встаёт, отряхивает руки. — Это милосердие, Лёш. Понимаешь? Иногда помочь можно только так. Я не понимаю, но соглашаюсь с ним…       …Просыпаюсь. Машина уже у дома. Андрей курит, выпуская колечки дыма в приоткрытое окно, глядит в строну. — Ты всё проспал, — произнёс он. — Заслуженный отдых, доктор. Я хмыкнул и открыл дверь. Уже на выходе он бросил: — Надеюсь, скоро увидимся. Жду от тебя ответ.       Подъезд окутал меня тишиной и запахом чужих жизней. Внутри квартиры меня не ждали ни уют, ни тепло. Только страх, вина и Вера. Зайдя домой, быстро разделся и направился в ванну. Нужно было смыть с себя этот вечер, этот запах. В душ я ходил ежедневно, по графику, словно совершал своеобразный ритуал: смыть усталость, боль, всё лишнее. Но ванну… Я уже и забыл, каково это — по-настоящему расслабиться. Мозг изнемог от мыслей. Пришло время остановиться, отдохнуть и отпустить груз решений хотя бы ненадолго.       Я включил горячую воду. Добавил пены, душистых солей, даже зажёг ароматическую свечку — Вера накупила всякого барахла, у нас теперь его в избытке. В воду добавил всего понемногу: лаванду, цитрусовый экстракт, ярко бурлящие шарики, а ещё интересный чай для ванны. Он похож на обычный заварочный пакетик, только больше раза в три. Всё вместе пахло довольно странно, но всё равно вдыхать эти пары было приятно.       Я опустился в ванну и мгновенно расслабился. Тепло мягко обволакивало тело, пена нежно щекотала кожу, а свеча на табурете тихо потрескивала. Я лежал, запрокинув голову на край, прикрыв глаза и позволяя себе раствориться в этом мгновении. Казалось, тело постепенно сливается с водой. Если пролежать так достаточно долго, можно стать другим: без вины, без памяти, без груза выбора. Я наслаждался этим состоянием, медленно дрейфуя в безмятежной пустоте.       И вдруг — острое ощущение: я не один в ванной. Резко распахнул глаза. В запотевшем зеркале проступал тощий, бледный силуэт. Он наклонился, уставившись на меня пустыми глазами, — такие я видел много раз у пациентов на операционном столе. Я повернул голову — никого. Зеркало вновь затянуло паром. Осталось только моё отражение. Глубоко вздохнув, я снова откинулся назад и погрузился под воду.       Под водой совсем иной мир: глухой, тёплый, искажённый. Звуки приглушены, движения замедленны, словно время здесь течёт иначе. Но внезапно я ощутил ледяное, цепко прикосновение. Кто-то крепко сжал мою руку, не позволяя вырваться. Я вынырнул, задыхаясь, с кашлем втягивая воздух. — Ты совсем сдурел?! — раздался рядом тонкий, пронзительный голос. Это Вера. Я моргнул. Она стояла над ванной. Её волосы были влажные от пара, на лице тревога, в глазах — злость. — Ты чего, Лёша? — спросила уже тише. — Что ты творишь? — Я… я просто хотел… — Хотел «что»? Утонуть? — Она опустилась на край ванны, отодвинула табурет со свечой. — Ты вроде, как погляжу, устроил себе романтическую ванну… А видимо нет! Ты тут смерть разыгрываешь?! Я молча встал, стряхнул пену, повязал на бёдра полотенце и вышел на кухню.       Решил приготовить поесть. Достал кастрюлю, наполнил водой, поставил на огонь. Стоял в одном полотенце, мокрый, как выброшенная на берег рыба. Вода с волос стекала по плечам; капли, падая на горячую плиту, шипели. Выключил газ. Есть расхотелось. Сел на табурет. Рядом на столе валялись пустые коробки от лапши — ну и бардак устроили. Совсем довели квартиру. Вера вошла тихо. На ней было моё растянутое, с облезшим принтом худи. Мы не разговаривали минуты три. Она просто стояла в дверях и смотрела. Я чувствовал на себе её взгляд, но не поднимал головы. Не мог. — Я испугалась, — наконец сказала она. Голос ровный. Ни капли дрожи. Я кивнул. — Понимаю. Я не знаю, что это было. Наверное, нервы. — Ты же не спишь нормально уже долгое время. После твоего увольнения прошёл месяц. Ты никак не можешь прийти в себя. Я тяжело вздохнул. — А ты откуда знаешь, что я плохо сплю? — Лёш, не будь дураком, я с тобой живу. Я вижу, как ты просыпаешься в холодном поту, как ты трясёшься после входящих сообщений. Сегодня вообще куда-то ушёл, даже не предупредил. — Но ты молчишь, — я резко повернулся, уперевшись руками в край стола. — Всё время молчишь. Как будто тебе всё равно. Она прищурилась, то ли от раздражения, то ли от света. — А что мне надо делать? Кричать? Плакать? Взывать к совести? — шагнула ближе, голос чуть дрогнул. — Мне кажется, я выбрала лучший способ: быть рядом без истерик. Я опустил глаза. — Мне кажется, я теряю себя. — Поздновато кажется, Лёш. Я криво усмехнулся. — В зеркале в ванне я видел мальчика. Того… с пересадкой. Он был мёртв, но смотрел на меня пустыми глазами, как тогда. Ещё мне часто снится один и тот же сон: сначала его мать, она каждый раз подаёт эту проклятую жалобу, потом Архипов увольняет меня. Так каждую ночь. А ещё Андрей ведёт меня… туда. Я толком не знаю, что это за место. Я стою в морге, над телом, которое ещё тёплое, а они говорят: «Всё по закону».       Вера не отвечала. Она подошла, аккуратно сняла с плиты пустую кастрюлю, вылила воду, вытерла поверхность. Всё это молча, хладнокровно, но с какой-то почти заботливой нежностью. Потом обернулась ко мне. — Ты хочешь знать, что я думаю? — Хочу. — Сегодня ты, как мне кажется, вновь виделся с Андреем. Ты ведь многое не договариваешь. Это была не просто прогулка по парку, так? Скорее всего, что-то совершенно другое. Может, предложение? Я думаю, ты уже принял решение. Просто пытаешься убедить себя, что у тебя ещё есть выбор. Может надеешься вернуться к Архипову. Но перестань уже мучиться, Лёш. — Ты не сердишься? — С чего бы? Я просто не удивлена. — Почему? Она посмотрела в окно. — Потому что ты — врач. Не просто по надписи в дипломе. Ты таким родился. Но система тебя уже прожевала и выплюнула на обочину жизни. Может стоит прислушаться к сердцу? Может стоит согласиться? Я ведь говорила ранее — не бойся принимать предложения. Я молчал. — Ты всё время искал смысл, — продолжила она. — А смысл, может быть, в том, чтобы не искать, а делать. Иначе ты сгоришь. Я уже это чувствую. — А ты? — А я рядом до конца. Сколько смогу. Я подошёл ближе, обнял её. Горячая кожа липла к ткани; я чувствовал ровное и спокойное дыхание Веры. — Прости. — Не за что. Просто… Не замыкайся, ладно? Я кивнул. Но сам себе не поверил. Мы стояли в тишине, как будто оба боялись шевельнуться: вдруг что-то сломается, треснет. Я чувствовал, как она тихо и ритмично дышит мне в ключицу. — Ты знаешь, что это за место? — спросил я вдруг, не отрываясь от её плеча. — Какое? — Ну, то, куда Андрей возил меня. Где всё «по закону». Она медленно отстранилась, глядя мне в глаза: — Догадываюсь. Не совсем, конечно… Я провёл рукой по лицу. — Это не больница. Это даже не морг. Там какие-то… непонятные, бесхозные тела. Никаких камер, никакой документации. Только разговоры о необходимости, о спасении, о том, что можно работать по-другому. — А ты можешь? Я усмехнулся. — Даже не знаю. Но, понимаешь, меня туда что-то тянет. И в тоже время — столько противоречий, столько отрицаний в голове… Она слушала внимательно, не перебивая, только пальцы её чуть касались моего запястья, будто щупала пульс. — Андрей сказал, что я уже перешёл черту, что назад дороги нет. — А ты перешёл? Я пожал плечами. — Наверное… Той ночью, когда мы впервые туда приехали… — я запнулся. — В общем, он показал мне, как это делается. Я даже принял участие в одном деле. И сегодня снова согласился. И сколько таких «снова» будет? Вера наклонила голову: — И что ты чувствовал? — Отвращение, страх, облегчение — всё сразу. Но хуже всего — я понял, что это моё. Руки сами знают, что делать. Это ведь то, в чём я силён. Она долго молчала, потом сказала: — Я бы солгала, если бы сказала, что не боюсь за тебя. Но, знаешь, есть вещи хуже страха, — она чуть улыбнулась. — Бессмысленность, например. Или пустота. Я посмотрел на неё. — Ты правда думаешь, что мне стоит идти до конца? — Я думаю, тебе стоит не врать себе. Всё остальное — дело техники. — Но ведь я уже не тот, кем был. — Так, может, пора стать тем, кем должен был быть? Без этих правильно заполненных бумажек и одобрений от главврача. Система выблевала тебя? Ну и чёрт с ней. Люди — вот кто нужен. Живые, умирающие, ждущие. Им плевать на устав, они борются за жизнь.       Я не знал, что ответить. Просто стоял, чувствуя, как в сердце растёт тёплая, странная тяжесть: то ли вина, то ли решимость. — Знаешь, ты говоришь страшные вещи, Вера. — Потому что я давно уже живу в страшном мире. Но в нём есть ты. И это — мой выбор. Я выдохнул. — Если я туда пойду… ты не уйдёшь? — Нет. Лёш, самая крепкая клетка — та, в которой ты хочешь остаться. Я улыбнулся ей. — Звони ему. Мы стояли обнявшись. Её ладони ласково скользили по моей спине, взгляд согревал. Вокруг нас было спокойствие, тишина, ночь. В ней всегда больше правды, чем во всех заседаниях комиссий, что я проходил. Я уже знал, что сделаю. [1] Патологический процесс, характеризующийся гибелью клеток или тканей в живом организме. [2] Крайняя степень истощения организма, которая сопровождается резким снижением веса, общей слабостью, изменением психоэмоционального состояния и ухудшением жизнедеятельности организма в целом.