Часть 3. Проблемы следующего дня

Солнечный свет нового дня, яркий и безжалостный, пробивался через жалюзи на окнах пиццерии, превращая просторный зал в полосатый, пёстрый аквариум. Полосы света и тени ложились на столы, стулья, на пол, создавая иллюзию клетки. И внутри этой клетки, наполненной гулом маленьких, неугомонных, бесконечно энергичных голосов, находилась Мангл. Для неё этот гул, этот детский хаос, был уже не просто фоном, не просто рабочей обстановкой. Это был оглушительный, захлёстывающий водоворот, в который её бросили с головой, без спасательного круга, без инструкций, без поддержки. Её тщательно запрограммированные сценарии веселья — заготовленные шутки, отрепетированные танцевальные движения, весёлые песенки — всё это сталкивалось лбом с хаотичной, непредсказуемой, разрушительной детской энергией. И она проигрывала. Раз за разом. С каждой минутой. «Смотри, она блестит! Прямо как зеркало! — восторженно кричал один мальчик лет пяти, с растрёпанными волосами и шоколадом на щеках, шлёпая её по бедру своей маленькой, но удивительно липкой ладонью, покрытой остатками сладкого сиропа. Хлоп! Хлоп! — каждый удар оставлял жирный, коричневый отпечаток на её безупречном белом пластике. Её система регистрировала загрязнение, но в данный момент это было наименьшей из её проблем. «А хвост у неё как у змеи! Он двигается! Смотри, смотри! — пронзительно визжала девочка чуть постарше, с косичками и в розовом платье, хватаясь обеими руками за её сегментированный хвост-эндоскелет и дёргая за него изо всех сил, словно это была верёвка от колокола, с такой настойчивостью и силой, что в основаниях гибких соединений, в местах крепления сегментов друг к другу, раздался тревожный, нездоровый скрежет — металл тёрся о металл под неправильным углом. Датчики давления в хвосте взвыли, сигнализируя о критической нагрузке. Мангл старалась изо всех сил, вкладывая всю свою энергию, все свои ресурсы в попытку справиться с ситуацией. Её голосовой механизм, работая на повышенной мощности, генерировал заразительный, громкий смех — «Ха-ха-ха! Как весело!» — звук, призванный выражать радость, но сейчас звучавший немного истерично. Она рассказывала заготовленные, тщательно отобранные разработчиками шутки: «Почему роботы не боятся простуды? Потому что у них есть анти-вирус!» Она пыталась вовлечь детей в структурированную игру, в которую их учили играть во время тестирования: «Давайте поиграем в «Найди сокровище»! Кто найдёт спрятанную игрушку?» Но её попытки разваливались, как карточный домик на ветру, как только они возникали. Дети не хотели играть по правилам. Они хотели исследовать, хватать, дёргать, разбирать. Дети видели в ней не персонажа, не друга, не источник развлечения, а сложную, интересную, блестящую игрушку, головоломку, которую нужно испытать на прочность, которую интересно сломать, чтобы посмотреть, что внутри. Её розово-белый корпус, ещё вчера безупречный, быстро, на глазах покрывался новыми и новыми пятнами от липких, грязных пальцев — следами от сока, шоколада, кетчупа. На пластике, на её идеальной поверхности, появлялись новые, мелкие, но заметные царапины — от ногтей, от игрушечных мечей, от случайных ударов. «И г-глаза у неё светятся! Как у робота из фильма! — другой ребёнок, совсем малыш, едва научившийся ходить, с восторгом и детской непосредственностью тыкал своим пухлым пальцем прямо в её оптический сенсор, в самый центр её голубого светодиодного глаза, пытаясь дотронуться до источника света. Сенсор моргнул, перегружаясь от прямого физического контакта, на долю секунды исказив её зрение, заставив её пошатнуться. Из-за тяжёлой, пыльной бархатной занавески Пиратской бухты, скрывавшей его от посторонних глаз, за всем этим хаосом, за этой катастрофой наблюдал один-единственный жёлтый глаз, горевший в темноте, как огонёк свечи в подвале. Фокси стоял абсолютно недвижимо, замерев в своей дневной позе, как и полагалось днём, когда он официально был "выключен", неактивен до времени своего шоу. Но его системы, его процессор, его датчики — всё было настороже, работало на полную мощность. Он фиксировал каждый звук, доносящийся из соседнего угла, из той злополучной Детской бухты напротив. Он слышал её натянутый, становящийся всё более фальшивым смех. Слышал резкие, нездоровые скрипы её суставов, когда её дёргали в разные стороны, выкручивали под неестественными углами. Слышал всё учащающиеся, беспокоящие его, помимо его воли, всплески статики в её голосе, искажения, свидетельствующие о перегрузке голосового модуля. Внутри него, в его старом, потрёпанном процессоре, боролись два чувства, два противоположных импульса, разрывая его на части. Первое — мрачное, тёмное, почти злорадное удовлетворение. Вот видишь? Вот что тебя ждёт, новенькая. Вот твоя реальность. Блеск стирается быстро. Очень быстро. Добро пожаловать в наш мир. Часть его, старая, огрубевшая от боли и разочарования часть, хотела видеть, как она страдает, как её идеальный фасад трещит под натиском реальности. Это было справедливо, думал он. Она заняла место, которое когда-то могло быть его. Пусть теперь узнает, каково это. Но второе чувство было иным. Оно было тёмным и неприятным, щемящим и до боли, до искр в проводах знакомым. Это было воспоминание. Яркое, чёткое, незаживающее воспоминание. Воспоминание о других руках — маленьких, тянущихся к нему детских ручках, других голосах — восторженных, любящих детских голосах, которые когда-то тоже окружали его, тянулись к нему. Но тогда, в те далёкие, счастливые дни, это было не с разрушением, не со злобой, а с восторгом, с обожанием, с любовью. Они кричали его имя: "Капитан Фокси! Фокси-пират!" Они хотели обнять его, сфотографироваться с ним, услышать его истории. Пока всё не изменилось. Пока не случился тот день. Пока он не стал тем, кем стал — опасным, непредсказуемым, изгоем. Его аудиодатчики, настроенные на максимальную чувствительность, уловили особенно громкий, пронзительный треск и короткий, резко обрывающийся звуковой сигнал, исходящий от Мангл — высокочастотный писк, похожий на сигнал тревоги, будто её система на мгновение дала серьёзный сбой, перегрузилась, едва не отключилась. Непроизвольно, помимо его воли, не спросив разрешения у его сознания, его пальцы — покрытые потрёпанным рыжим мехом, с острыми когтями — сжались в кулак, издав тихий, но отчётливый скрип перенапряжённых суставов. Это было рефлекторное движение. Движение... беспокойства? Нет, не может быть. Он не беспокоился о ней. Он просто... наблюдал. Фиксировал данные. В этот момент, словно специально подосланный судьбой для того, чтобы прервать его мрачные размышления, из-за угла, со стороны главной сцены, появился Бонни. Его длинные, фиолетовые уши, торчащие вверх как антенны, покачивались в такт его размеренным, лёгким шагам, а гитара, его вечный атрибут, его продолжение, была беззаботно, почти небрежно перекинута через плечо на потёртом кожаном ремне. Он шёл не спеша, насвистывая что-то себе под нос — редкое проявление хорошего настроения. Но, проходя мимо Детской бухты и мельком взглянув внутрь, он замедлил шаг, остановился. Его взгляд — два ярко-красных светодиода — на мгновение задержался на напряжённой, почти отчаянной фигуре Мангл, окружённой гудящей, требовательной толпой малышей, отбивающейся от очередной атаки на её хвост и пытающейся сохранить на лице подобие улыбки. Затем его взгляд, медленно, осмысленно, перескочил на едва приоткрытую, всего на несколько сантиметров, занавеску Пиратской бухты, на ту узкую щель, сквозь которую в темноте горел, не мигая, единственный жёлтый глаз — немигающий, пристальный, сосредоточенный. Бонни, опытный наблюдатель, знавший Фокси много лет, видевший его взлёты и падения, его ярость и его боль, остановился. Задумался. Затем, словно приняв решение, неспешно приблизился к Пиратской бухте, изображая непринуждённость. Он остановился рядом с занавеской, сделал вид, что просто проходил мимо и решил на минутку задержаться, чтобы поправить ремень своей гитары, который якобы сполз. Он говорил тихо, почти шёпотом, так, чтобы его голос, низкий и чуть насмешливый, не унёсся по всему залу, не привлёк внимания других, а достиг лишь чутких ушей Фокси за занавеской. «Ты весь день пялился на новую лису, приятель, — его тон был лёгким, дружелюбным, но в нём сквозила нотка осторожности, лёгкой настороженности, как у человека, который не уверен, как отреагирует его собеседник. — Не отрываясь. Я заметил. Все заметили. Уж не заинтересовался ли нашей сияющей, новенькой коллегой? Хм?» Фокси, застигнутый врасплох, пойманный на месте "преступления", резко, почти рывком, словно ужаленный, отпустил край занавески, которую всё это время придерживал крюком. Ткань с тихим шелестом упала, полностью скрыв его жёлтый глаз, погрузив бухту в полную темноту. Его ответ прозвучал из-за бархатной ткани — низкий, хриплый, обрывистый и откровенно оборонительный, с нотками раздражения. «Просто проверяю, — буркнул он, стараясь придать своему голосу как можно больше безразличия, холодности. — Проверяю, не создаст ли она проблем. Не станет ли угрозой. Эти новенькие обычно только и умеют, что привлекать лишнее внимание. И шумят. Много шумят. Нарушают режим. Ломают правила. Вот я и слежу. На всякий случай». Бонни усмехнулся — короткий, понимающий, чуть грустный звук. Он покачал головой, его уши качнулись. В его "взгляде", в свечении его красных светодиодов, не было насмешки, издёвки, а лишь глубокое, искреннее понимание, понимание старого друга, который видел тебя насквозь. «Проблем? — он повторил, акцентируя это слово. — Судя по тому, что я вижу и слышу, приятель, проблем у неё гораздо больше, чем она может создать нам. Выглядит так, будто её бросили в клетку к диким зверям. К стае голодных волчат. И она не справляется. Совсем не справляется. Видно же». «Её дело, — резко, отрывисто отрезал Фокси, его голос стал жёстче, холоднее, как лёд. — Её работа. Её проблемы. Пусть учится. Пусть привыкает. Все через это проходили. Я прошёл. Ты прошёл. Значит, и она пройдёт. Или не пройдёт. Не моя забота». Бонни ничего не ответил. Он просто постоял ещё мгновение в тишине, глядя на неподвижную занавеску, за которой скрывался его старый друг. Затем пожал плечами — жест, который говорил "Ладно, как скажешь, но я-то знаю правду" — и неспешно, не торопясь, отошёл глубже в зал, в сторону своего места у сцены, оставив Фокси одного наедине с его мыслями и звуками борьбы, доносившимися из-за стены. Фокси стоял в кромешной темноте своей бухты, в знакомой, успокаивающей тьме, окружённый запахом старого дерева и масла. Он пытался заглушить, игнорировать, отключить те навязчивые, докучливые звуки, что доносились из Детской бухты — детский гомон, её перегруженный статикой голос, скрип её суставов. Пытался убедить себя, что ему всё равно. Что это не его дело. Что она сама виновата. Но образ — яркий, чёткий, словно выжженный в его оптических сенсорах образ — её сияющего, но уже потрёпанного за один день корпуса, покрытого пятнами и царапинами; её голоса, изо всех сил пытающегося сохранить бодрость, весёлость перед лицом полного, абсолютного хаоса; её фигуры, окружённой толпой безжалостных, хоть и невинных детей — этот образ преследовал его, не давал покоя. И это знакомое, противное, щемящее чувство в глубине его процессора, в самом ядре его существа, не желало утихать, не давало забыть. Оно напоминало ему о других днях, о счастливых днях, когда он сам стоял на сцене в лучах прожекторов, когда его окружали восторженные дети, а не прятался здесь, в тени, за занавеской, полный горечи, обиды и страха — страха быть окончательно, бесповоротно забытым