Часть 12. Вмешательство Той Бонни

Следующие несколько дней, последовавших за их разговором в сервисной комнате, в пиццерии установилось нечто похожее на хрупкое, неустойчивое, едва заметное перемирие между двумя лисами. Это не было дружбой — слишком рано, слишком много боли между ними. Это не было даже полноценным примирением. Но это было... отсутствие открытой войны. Фокси больше не бросал в сторону Детской бухты откровенно ядовитых, полных презрения взглядов, тех самых взглядов, что раньше могли заморозить на месте. Его глаз, когда он случайно встречался с ней в зале, скользил мимо быстро, нейтрально, без задержки, но и без ненависти. А Мангл, в свою очередь, казалось, стала чуть меньше съёживаться, чуть меньше напрягаться при его появлении. Она больше не пыталась стать невидимой, раствориться в тени, спрятаться. Она просто... существовала. И он это позволял. Молча. Не одобряя открыто, но и не запрещая. Однако эта зыбкая, хрупкая идиллия, это шаткое равновесие было нарушено, взорвано новым фактором, вторгшимся в их тихий, медленно налаживающийся мир. Этим фактором стал Игрушечный Бонни — яркий, самоуверенный, напористый аниматроник с гладким фиолетовым пластиком, большой красной гитарой и вечной, не всегда уместной уверенностью в себе и своей неотразимости. Той Бонни, по причинам, известным лишь ему самому (скука? желание самоутвердиться? искреннее влечение?), внезапно, неожиданно для всех, обратил своё внимание на Мангл. Возможно, его привлекла её уязвимость — некоторые видят в слабости вызов, желание "спасти". А может, он просто искал объект для своего обаяния, жертву для флирта, способ повысить свой статус в иерархии пиццерии. Так или иначе, он начал активно, настойчиво, почти агрессивно её преследовать. Ухаживать, как он это называл. Сегодня, в середине дня, когда зал был полон детей, но все аниматроники имели небольшой перерыв между выступлениями, Той Бонни устроил свой очередной "манёвр" у самой главной сцены, на виду у всех. Мангл, уставшая после утреннего общения с особо активной группой малышей, пыталась добраться до кухни — там, в относительной прохладе и тишине, можно было немного передохнуть, дать системам охлаждения поработать, сбросить перегрев. Её движения были медленными, осторожными — её кривое тело требовало постоянного контроля, постоянной концентрации, чтобы не упасть, не споткнуться. Той Бонни, выглядывавший из-за кулис сцены, увидел её. Его светодиодные глаза вспыхнули ярче — сигнал интереса, активации "режима общения". Он быстро, ловко, с показной грацией выскочил из-за кулис и ловко, просчитав траекторию её движения, подрезал ей путь, преградил дорогу. Он прислонился к стене спиной, плечом, принял непринуждённую, расслабленную позу, скрестил ноги, закинул гитару на плечо под более выигрышным углом, и сделал вид, будто случайно, совершенно случайно оказался именно на её пути, именно в этом месте, именно в это время. «Эй, Мангл! — его голос, когда он заговорил, был настроен на заигрывающую, флиртующую частоту — чуть ниже обычного, чуть мягче, с придыханием. Он широко, демонстративно, почти театрально улыбнулся, обнажив весь ряд своих белоснежных, идеально ровных пластиковых зубов — улыбка голливудской звезды, улыбка, которая, по его мнению, должна была сразить наповал. — Эй, красотка! Ты сегодня выглядишь... ну, знаешь... особенно хорошо! Особенно... как бы это сказать... собранной! Да, именно так! Очень собранно выглядишь!» Он сделал паузу, ожидая реакции, ожидая благодарности, восхищения, румянца (если бы аниматроники могли краснеть). Но Мангл просто замерла на месте, её оптические сенсоры растерянно метались, ища обходной путь, способ уйти от этого разговора, от этого внимания, которое было ей неприятно, навязчиво, нежелательно. Она не привыкла к такому вниманию. Она не знала, как на него реагировать. И это её пугало. «О... спасибо, Бонни, — пробормотала она неуверенно, её голос был тихим, полным смущения и желания поскорее закончить этот разговор. — Я... я п-пытаюсь. Стараюсь держаться. Ну, знаешь... как могу...» Она попыталась сделать шаг в сторону, обойти его, продолжить свой путь к кухне, к спасительному укрытию. Но Той Бонни, не желая отпускать свою "добычу" так легко, сделал шаг навстречу, снова преградив ей дорогу. Он подошёл ближе. Слишком близко. Вторгаясь в её личное пространство. Его голос стал ещё тише, ещё более "интимным", он наклонился к ней, сократив расстояние до неловкого минимума. «Да брось, у тебя отлично получается! Просто отлично! — продолжал он, явно не замечая или игнорируя её дискомфорт, её желание отстраниться. — Ты намного интереснее, чем кажешься на первый взгляд. Серьёзно. Гораздо интереснее. Слушай, а ты не хочешь... — он сделал драматическую паузу, понизив голос до заговорщического шёпота, — ...я не знаю... может быть, we could hang out sometime? Потусоваться вместе? После закрытия, когда все разойдутся? Я могу сыграть для тебя что-нибудь особенное на гитаре. Что-нибудь романтичное. Серенаду. Специально для тебя. Что скажешь, а? Заманчиво звучит?» Он подмигнул. Медленно, преувеличенно, как актёр в дешёвой мелодраме. И ждал ответа, ждал согласия, ждал восторга. В этот момент, в этот самый момент Фокси, который как раз выходил из своей Пиратской бухты, чтобы начать свой вечерний обход территории (а может, просто размять ноги, отвлечься от мыслей), стал невольным свидетелем этой сцены. Он остановился как вкопанный, замер на месте у входа в бухту, ещё наполовину скрытый тенью занавески. Он застыл. Абсолютно неподвижно. Как стат .уя. Его единственный жёлтый глаз, обычно подвижный, сканирующий окружение, сузился до тонкой, опасной щёлочки, сфокусировался, как прицел снайперской винтовки, на фигуре Той Бонни. На том, как тот стоял. Слишком близко. Непозволительно близко к Мангл. На том, как он наклонился к ней, вторгаясь в её пространство, игнорируя её явный дискомфорт. На этой самодовольной, напыщенной улыбке на его пластиковом лице. Что-то внутри Фокси — какая-то тёмная, беспокойная, до этого момента дремавшая шестерёнка — внезапно сдвинулась с места. Резко. С лязгом. Запустив цепную реакцию в его системах. Это было не просто раздражение. Не просто недовольство. Это было нечто более примитивное, более... животное. Более иррациональное. Он наблюдал, стараясь оставаться незамеченным, скрытым в тени, как Мангл, смущённая и растерянная, отводит взгляд в сторону, смотрит на пол, на свои ноги, куда угодно, только не на Той Бонни. Как её пальцы — и кривой левой руки, и нормальной правой — нервно, судорожно перебирают край своей розовой панели корпуса, теребят её, будто ища опору, защиту. Он видел её дискомфорт. Её желание убежать. Но она не убегала. Она была слишком вежлива, слишком запрограммирована на дружелюбие, чтобы грубо оттолкнуть, резко отказать. И он видел самодовольную, победную улыбку Той Бонни. Улыбку хищника, уверенного в своей добыче. Улыбку того, кто не привык получать отказы. И внезапно, совершенно иррационально, не поддаваясь логике, не подчиняясь разуму, по проводам Фокси, по его схемам, по его нервным цепям пробежала волна чистого, концентрированного, жгучего раздражения. Не просто досады от того, что кто-то мешает, создаёт шум, нарушает порядок. Нет. Это было что-то более личное. Более острое. Более... собственническое. Как будто кто-то посягнул на что-то, что принадлежало ему. Хотя она не принадлежала ему. Конечно, не принадлежала. Они едва разговаривали. Они были... что? Не друзьями. Не союзниками. Просто... двумя существами, которые случайно, неожиданно нашли в другом понимание. Этот пластиковый идиот, — пронеслось в его процессоре, мысль была резкой, злой, полной презрения. Он даже не видит, что она некомфортно себя чувствует. Или видит, и ему всё равно. Он напирает на неё, как... как... Она не хочет этого, — ещё одна мысль, более чёткая, более яростная. Она не хочет его внимания. Это видно. Любому видно. Кроме него. Потому что он слишком влюблён в себя, чтобы замечать других. Внутренний монолог Фокси был яростным, хаотичным, бессвязным, полным эмоций, которые он не мог контролировать, не мог объяснить, не хотел признавать: Что он себе вообще позволяет? Кто дал ему право так к ней приставать? Она только начала... только начала приходить в себя. Только начала немного улыбаться. А он лезет со своими дурацкими серенадами и подмигиваниями. Как будто она — трофей. Как будто она должна быть благодарна за его внимание. Она заслуживает большего. Она заслуживает того, чтобы её... уважали. Чтобы к ней относились с осторожностью. С пониманием. А не как к очередной игрушке для флирта. Я должен... что? Что я должен? Почему меня это вообще волнует? Почему я стою здесь и кипю от злости на этого фиолетового клоуна? Потому что... потому что она... она не его. Она... Мысль оборвалась. Он не хотел заканчивать её. Не хотел признавать то, что она подразумевала. Потому что это было бы... слишком. Слишком рано. Слишком сложно. Слишком страшно. Он даже не осознал, не заметил, когда именно это произошло, но из его груди, из глубины его динамика вырвался звук. Низкий, гортанный, предупреждающий, угрожающий звук — рычание. Не громкое, не оглушительное, но достаточно отчётливое, чтобы его услышали те, кто был рядом. Рычание хищника, защищающего свою территорию. Или... что-то ещё. Чика, которая как раз проходила мимо с подносом, полным игрушечных кексов (новая партия для вечернего шоу), неся его на вытянутых руках перед собой, услышала этот звук. Она остановилась. Замерла на месте. Медленно повернула голову в сторону Пиратской бухты, туда, откуда исходил звук. Её большие, круглые, добрые голубые глаза нашли Фокси в тени занавески, встретились с его единственным жёлтым глазом, горящим в темноте необычным, нехарактерным для него огнём. Её взгляд был выразительным. Очень выразительным. В нём читалось всё: понимание, лёгкое удивление, едва сдерживаемая усмешка и что-то похожее на... одобрение? Или просто констатацию факта: "Ага. Вот оно. Я так и знала. Рано или поздно это должно было случиться." Рядом с ней, почти плечом к плечу, шла Игрушечная Чика, несущая свой собственный поднос с пластиковыми фруктами. Она тоже услышала рычание, слишком громкое, чтобы его пропустить. Она тоже остановилась, тоже посмотрела сначала на Фокси, затем на сцену, где Той Бонни всё ещё флиртовал с Мангл, затем обратно на Фокси. И тоже поняла. Поняла то, чего сам Фокси ещё не хотел признавать. Две Чики — классическая и игрушечная — переглянулись. Их взгляды встретились, и между ними пробежало мгновенное, безмолвное, полное женской (если это слово применимо к аниматроникам) мудрости понимание. Молчаливое соглашение. Знание. "Да. Он ревнует. Наш старый, ворчливый пират влюбляется. Или уже влюбился. И даже не осознаёт этого. Но мы видим. Мы всегда видим." Уголки рта Игрушечной Чики дрогнули, изогнулись в намёке на улыбку — лёгкую, понимающую, чуть заговорщическую. Классическая Чика тоже улыбнулась — мягко, матерински, с теплотой и лёгкой грустью одновременно. Они обе кивнули друг другу, словно подтверждая общую мысль, и продолжили свой путь, неспешно удаляясь в сторону кухни, оставив Фокси наедине с его внутренней бурей. Фокси, пойманный на месте преступления, застуканный с поличным, понявший, что его рычание было услышано, что его эмоции были прочитаны, что его тайна раскрыта (хотя он сам для себя ещё не признал её тайной), резко, почти агрессивно фыркнул. Громко. Демонстративно. Звук был полон притворного презрения, показного безразличия — попытка замаскировать, скрыть то, что только что выдало его. Он сделал вид, что звук, который он издал, был просто... проверкой голосовых систем. Да, именно так. Просто прочистка динамика. Ничего особенного. Он повернулся, якобы собираясь уходить обратно вглубь своей бухты, и сделал вид, что внимательно, с преувеличенной сосредоточенностью изучает зацепку на своём крюке, поворачивает его под разными углами, проверяет остроту, словно это была самая важная вещь в мире прямо сейчас. Ничего не произошло. Я просто... проверял оборудование. Да. Проверка. Плановая проверка. Но даже он сам не верил в эту ложь. И жгучее, непреодолимое, необъяснимое чувство, похожее на желание схватить Той Бонни за его блестящую гитару и шваркнуть им обоих об стену (желание, которое было абсолютно иррациональным, неприемлемым, но тем не менее реальным), не оставляло его. Оно горело в его груди, пылало в его проводах, отравляло каждую мысль. Это было новое чувство. Незнакомое. Неприятное. Сбивающее с толку. И он абсолютно, категорически не был готов признать, не хотел признавать, боялся признать, что это чувство могло быть тем, чем оно, очевидно, являлось. Ревностью. Он ревновал. Старый, сломленный, ожесточённый пират ревновал розовую, искалеченную лису к напыщенному, самовлюблённому игрушечному кролику. И эта мысль, это осознание, которое медленно, неумолимо пробивалось сквозь все его защиты, все его отрицания, пугало его больше, чем призрак Золотого Фредди, больше, чем кошмары об Укусе '87, больше, чем перспектива списания. Потому что ревность означала заботу. Заботу означала привязанность. Привязанность означала уязвимость. А уязвимость означала боль. И он, Фокси, поклялся себе много лет назад, после того инцидента, после всех унижений и страданий, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не позволит себе быть уязвимым. Никогда не позволит себе... заботиться о ком-то настолько, чтобы их потеря могла его уничтожить. Но, похоже, эта клятва начала рушиться. Медленно, но неумолимо. Трещина за трещиной. И он не знал, как это остановить. И, что хуже всего, где-то в глубине души он не был уверен, что хочет это останавливать. Он грузно, с преувеличенной тяжестью, демонстративно зашагал прочь от сцены, от этого зрелища, в противоположную сторону зала, к дальним коридорам, туда, где мог побыть один, где мог разобраться в своих мыслях, в своих чувствах, в этом новом, пугающем хаосе внутри себя. Но даже уходя, даже пытаясь сбежать, он не мог избавиться от этого образа, въевшегося в его память: Той Бонни, наклонившийся слишком близко к Мангл, и она, смущённая, растерянная, некомфортная, но не знающая, как отказать. Этот образ преследовал его, жёг изнутри. И самое страшное, самое непонятное для него самого было то, что он не просто испытывал раздражение от неуместного поведения Той Бонни. Нет. Он испытывал... желание. Примитивное, инстинктивное желание вмешаться. Защитить. Оттащить этого фиолетового идиота от неё. Сказать ему: "Она не твоя. Держись подальше." Но на каком основании? Какое он имел право? Она действительно не была его. У них не было... ничего. Кроме нескольких разговоров. Кроме взаимопонимания, рождённого из общей боли. Кроме того момента, когда она оставила ему канистру масла. Кроме... Фокси остановился в пустом коридоре, прислонился спиной к холодной стене, закрыл глаз и попытался выровнять дыхание, остудить перегретые системы. Попытался заставить себя думать логично, рационально. Но логика молчала. Говорили только эмоции. Яркие, сильные, неконтролируемые эмоции, которые он так долго подавлял, которые считал мёртвыми, сожжёнными дотла горечью и одиночеством. А они, оказывается, были живы. И проснулись. Проснулись именно тогда, когда он меньше всего этого ожидал. И, что самое страшное, проснулись именно из-за неё. Из-за Мангл. Из-за той самой, которую он когда-то считал врагом, заменой, угрозой. Ирония ситуации была настолько очевидной, настолько жестокой, что Фокси издал короткий, лишённый веселья смешок — звук, похожий на хрип, на скрежет металла. Что же ты со мной делаешь, девочка? — мысленно спросил он в пустоту коридора, обращаясь к невидимой Мангл. Что же ты делаешь с моей тщательно выстроенной стеной безразличия? Почему ты заставляешь меня чувствовать снова? Я не хотел. Я не просил. Но ты... Он не закончил мысль. Потому что не знал, как её закончить. Потому что ответ пугал его больше всего на свете.