Часть 16. Наблюдение Фредди

Фредди Фазбер, как неофициальный патриарх пиццерии, как её негласный лидер, хранитель порядка и своего рода "отец" для всех остальных аниматроников, мало что упускал из виду. Его позиция на главной сцене, в самом центре зала, давала ему превосходный обзор практически всего происходящего в заведении. Его оптические сенсоры, хоть и скрытые за вечной, добродушной, чуть простодушной улыбкой, были настроены очень чувствительно, фиксировали детали, которые другие могли бы пропустить. Его аудиодатчики, спрятанные в круглых ушах, улавливали обрывки разговоров, тихие звуки, шёпоты, которые не предназначались для посторонних ушей. Он был наблюдателем. Молчаливым, терпеливым, понимающим наблюдателем. Он видел радости и печали своих "подопечных", их конфликты и примирения, их страхи и надежды. И он вмешивался редко, только когда ситуация грозила выйти из-под контроля, когда кому-то действительно требовалась помощь, совет, твёрдая рука или мягкое слово. В последнее время — несколько недель, если быть точным, — его внимание всё чаще и чаще привлекала динамика, разворачивающаяся между двумя определёнными аниматрониками. Между Фокси и Мангл. Между старым, ожесточённым пиратом и новой, сломленной лисой. Он заметил это ещё тогда, в самом начале, когда Фокси смотрел на Мангл с чистой, неразбавленной ненавистью, когда каждое его слово в её адрес было пропитано ядом и презрением. Он заметил, как Мангл съёживалась под этим взглядом, как пыталась стать невидимой, раствориться в тени, избежать его гнева. Фредди видел, и это его беспокоило. Не потому что он считал Фокси плохим — нет, Фредди знал его слишком давно, слишком хорошо, чтобы судить по внешним проявлениям. Он знал, что за этой агрессией скрывается боль, страх, глубокая, незаживающая рана. Но он также понимал, что если не вмешаться, если позволить этой ненависти разрастаться, она уничтожит обоих — и Фокси, и Мангл. Но потом... потом что-то начало меняться. Фредди заметил это. Постепенно, медленно, почти незаметно для непосвящённого наблюдателя. Но он был посвящённым. Он был Фредди. Он видел. Сначала взгляды Фокси изменились. Они больше не были полны чистой ненависти. В них появилась... сложность. Смесь эмоций, которую трудно было расшифровать. Раздражение, да, всё ещё было. Но к нему примешивались любопытство, недоумение, что-то похожее на... озабоченность? Нет, слишком рано называть это так. Скорее... осознание её существования не как угрозы, а как... личности. Фредди видел, как взгляд Фокси задерживается на Мангл чуть дольше, чем необходимо, когда она проходит через зал. Не пронзительный, агрессивный взгляд, а... размышляющий. Оценивающий. Словно он пытался понять что-то, разгадать загадку, которая его беспокоила. Он видел, как после того инцидента с музыкальной шкатулкой — когда Фокси, рискуя собой, бросился спасать Мангл от неведомой, но явно ужасающей для него опасности, — динамика между ними сдвинулась ещё дальше. Фредди не знал всех деталей того, что произошло у Призового уголка (Марионетка и её тайны были вне его юрисдикции, вне его понимания), но он видел результат. Видел, как Фокси смотрел на Мангл после того случая — с чем-то похожим на защитный инстинкт, на обеспокоенность, на... владельческую заботу? Он видел их разговор в сервисной комнате. Ну, не видел непосредственно — камеры туда не проникали, — но он видел, как они вошли туда врозь, напряжённые, избегающие взглядов друг друга, и как вышли... иначе. Не держась за руки, не обнимаясь, но... ближе. Невидимая нить, связывающая их, стала заметнее, прочнее. Фредди видел канистру масла, появившуюся в Пиратской бухте. Он не знал, откуда она взялась (хотя догадывался), но видел, как Фокси обращается с ней — не как с обычной запчастью, а как с чем-то ценным, почти священным. Прячет в потайное место, подальше от чужих глаз. Он видел, как Фокси описывал Мангл ведьму под потолком, его голос был терпеливым, почти нежным, хотя он пытался скрыть это за маской безразличия. Видел, как Мангл слушала, затаив дыхание, как её глаза сияли от благодарности. Он видел украшения на Пиратской бухте. Блестящую мишуру, картонных летучих мышей, пластиковых пауков. Он видел, как они появились (и догадался, кто их повесил), и видел, как Фокси отреагировал — не сорвал, не выбросил, а... принял. Оставил. Даже поправил, улучшил. Фредди видел всё это. И с каждым днём, с каждым наблюдением, в его процессоре формировалось чёткое, безошибочное понимание. Фокси влюбляется. Или уже влюбился. Медленно, мучительно, сопротивляясь каждому шагу, но неизбежно. И Мангл... Мангл отвечала. Может, даже раньше, чем он. Её взгляды на Фокси были полны чего-то, что нельзя было назвать иначе как обожанием, верой, теплом. Они были двумя сломленными душами, нашедшими друг в друге понимание, утешение, и теперь, медленно, осторожно, нечто большее. Фредди это видел. И он одобрял. Но он также беспокоился. Потому что Фокси был упрямым. Гордым. Испуганным. Он строил стены вокруг себя годами, кирпичик за кирпичиком, и разрушить эти стены было нелегко. Фредди знал, что Фокси будет сопротивляться собственным чувствам, будет отрицать, бежать, прятаться за сарказмом и цинизмом. Потому что признать, что он снова может любить, снова может заботиться о ком-то, — значило признать, что он снова может быть ранен. А этого Фокси боялся больше всего на свете. И вот почему, поздно вечером, когда последние посетители покинули пиццерию, когда сотрудники закончили уборку и ушли домой, когда зал погрузился в полумрак аварийного освещения и тишину, нарушаемую лишь гудением холодильников и тихим позвякиванием игровых автоматов в режиме ожидания, Фредди решил, что пришло время для разговора. Он видел, как Фокси возвращался с ночного обхода. Старый пират двигался медленно, задумчиво, его шаги были тяжёлыми, голова слегка опущена — поза человека (или аниматроника), погружённого в свои мысли, борющегося с чем-то внутри себя. Фредди, стоявший у главной сцены, опираясь на свой микрофон, как на посох (он любил эту позу — она придавала ему вид мудрого старца, хотя он и не был таковым по возрасту, но по функции — безусловно), наблюдал за приближением Фокси. Он ждал подходящего момента. Когда Фокси поравнялся с ним, явно намереваясь пройти мимо, вернуться в свою бухту, закрыться от мира, Фредди негромко, но отчётливо окликнул его: — Фокси. Фокси вздрогнул, остановился. Его голова резко повернулась в сторону Фредди, единственный жёлтый глаз настороженно уставился на медведя. — Что такое, Фредди? — его голос был хриплым, усталым, с лёгкой ноткой раздражения от того, что его отвлекли от погружения в собственные мысли. — Проверка готовности к завтрашнему дню? Инструктаж? Моя бухта, как видишь, уже "украшена", — он выделил последнее слово с лёгкой иронией, но без злобы, — так что претензий быть не должно. Фредди медленно покачал головой, его добродушная улыбка стала чуть серьёзнее, задумчивее. — Нет, не проверка. И не инструктаж. Это... — он сделал паузу, подбирая слова, — ...это личный разговор, если ты не против. Несколько минут твоего времени. Фокси нахмурился (насколько его конструкция позволяла хмуриться), его корпус напрягся. Личные разговоры не сулили ничего хорошего. Обычно они начинались с "Мне нужно поговорить с тобой" и заканчивались либо выговором, либо неприятными откровениями, либо советами, которых он не просил. — Если это о том инциденте с детьми, когда я повысил голос, то я уже объяснил менеджеру, что это было необходимо для безопас... — Это не о детях, — мягко, но настойчиво перебил Фредди. — Это о тебе. О том, что я... наблюдал в последнее время. О тебе и... — он сделал значимую паузу, — ...и о той ноше, которую ты несёшь. Фокси застыл. Его процессор мгновенно начал перебирать варианты. Какую ношу? О чём он говорит? Он заметил что-то? Что именно? — Я не несу никакой ноши, — буркнул он оборонительно, скрещивая руки на груди (крюк и лапа неловко переплелись), принимая закрытую, защитную позу. — Я просто делаю свою работу. Стою в своём углу. Не создаю проблем. Фредди посмотрел на него долгим, проницательным взглядом — тем самым взглядом, который он использовал, когда хотел заглянуть глубже, за маску, за стены, которые выстраивали вокруг себя другие. — Несёшь, Фокси, — мягко, но непреклонно сказал он. — Я видел это годами. Ты тащишь на себе груз прошлого, груз вины, груз страха. И я вижу это сейчас, в этот самый момент. В том, как ты стоишь, как напряжён, как готов убежать от этого разговора. Фокси стиснул зубы (точнее, плотнее сомкнул челюсти — у него не было зубов в человеческом смысле, но эффект был тот же), его глаз сузился. — Если ты вызвал меня сюда, чтобы читать мне лекцию о том, какой я несчастный и сломленный, то можешь не тратить время. Я и сам это знаю. Спасибо за напоминание, — его голос был полон сарказма, попытки уколоть в ответ, защититься агрессией. Но Фредди не обиделся. Он ожидал такой реакции. Он знал Фокси слишком хорошо. — Я не для того тебя позвал, — спокойно ответил он. — Я позвал, чтобы сказать... что я вижу и другое. Я вижу, как ты меняешься. Медленно, но меняешься. И я вижу, что провоцирует эти изменения. Он сделал паузу, давая словам дойти, затем произнёс прямо, без обиняков: — Она. Мангл. Имя прозвучало в тишине зала, как удар колокола. Фокси вздрогнул, его корпус дёрнулся, как от электрического разряда. Его защитная поза стала ещё более напряжённой, руки сжались сильнее. — Не знаю, о чём ты, — пробормотал он, отводя взгляд, глядя куда угодно, только не на Фредди. — Она... она просто... ещё один аниматроник. Новенькая. Которая учится. Ничего особенного. — Фокси, — голос Фредди стал тише, но в нём появилась нотка... не упрёка, а глубокой, почти отеческой печали, — я твой друг. Я знаю тебя много лет. Дольше, чем кто-либо ещё здесь. Ты можешь обманывать других, можешь обманывать себя, но не меня. Я вижу. Он сделал шаг ближе, его массивная фигура отбрасывала длинную тень на Фокси, но это не было угрожающим жестом. Это было приближение друга, желающего помочь. — Я видел, как ты смотришь на неё, — продолжал Фредди, его голос был мягким, но слова падали с весом неоспоримой истины. — Раньше — с ненавистью, это правда. Но теперь... теперь это не ненависть, Фокси. Это что-то другое. Что-то более сложное. Более... глубокое. Фокси молчал, его челюсти были сжаты так сильно, что внутренние механизмы скрипнули от напряжения. Он не хотел это слышать. Не хотел, чтобы кто-то озвучивал то, что он сам боялся признать даже самому себе. — Я видел, как ты спас её у Призового уголка, — продолжал Фредди, его голос стал ещё тише, интимнее. — Ты преодолел свой страх. Тот самый страх, который парализовал тебя годами. Ты бросился в опасность ради неё. Не по программе. Не по долгу. По выбору. Потому что ты не мог этого не сделать. — Я просто... она не знала... она могла пострадать... — бормотал Фокси, его голос был слабым, лишённым убеждения. — Именно, — мягко согласился Фредди. — Она могла пострадать. И ты не мог этого допустить. Потому что она стала для тебя важна. Важнее, чем твой страх. Важнее, чем твоя гордость. Он обошёл Фокси, встал так, чтобы они оказались лицом к лицу, чтобы пират не мог избежать его взгляда. — Ты держишься за свой гнев, Фокси, как за якорь. Думаешь, что он не даёт тебе уплыть обратно в прошлое, в те дни, когда ты был... тем, кем был. До инцидента. Ты думаешь, что если отпустишь гнев, то останешься без защиты, беззащитным перед новой болью. Слова Фредди били точно в цель, пробивая броню цинизма и сарказма, которой Фокси окружил себя. Каждое слово резонировало с чем-то глубоко внутри него, с той правдой, которую он отчаянно пытался игнорировать. — Но гнев не защищает тебя, — продолжал Фредди, его голос стал печальнее. — Он тебя уничтожает. Медленно, день за днём, он пожирает всё хорошее, что в тебе осталось. Всё то, что делало тебя Капитаном, героем, тем, кого любили дети. Он положил свою большую, тяжёлую лапу на плечо Фокси — жест утешения, поддержки. — Сдерживать гнев, — сказал он тихо, — всё равно что держать раскалённый уголь в руке. Ты думаешь, что можешь бросить его в кого-то другого, обжечь их, причинить боль. Но в итоге... в итоге сжигаешь только себя. Изнутри. Пока не останется ничего, кроме пепла и горечи. Фокси стоял неподвижно, его единственный глаз был прикован к полу, к своим ногам, куда угодно, только не на Фредди. Но он слушал. Слушал каждое слово. И каждое слово било, резало, вскрывало старые раны, которые он так старательно прятал. — Фредди, я... — голос Фокси дрогнул, в нём послышалась та редкая, почти никогда не проявляющаяся уязвимость, — ...я не могу. Не могу снова. Не могу позволить себе... заботиться. Любить. Потому что когда это случится, когда я открою ся, стану уязвимым, и потом... потом меня снова сломают. Снова отберут. Снова оставят в темноте. И я... я не переживу этого ещё раз. Последние слова прозвучали как признание, как крик боли, который он держал внутри годами. Это была его главная правда, его самый глубокий страх: не боль отторжения, не списание, а возможность снова почувствовать что-то, снова полюбить, снова стать счастливым, а затем потерять это. Потому что первая потеря чуть не уничтожила его. Вторая — уничтожит точно. Фредди слушал, и в его глазах читалось глубокое, безграничное сочувствие. Он понимал. Возможно, лучше, чем кто-либо другой. Потому что он тоже нёс свои ноши, свои страхи, свои воспоминания. — Я понимаю, — тихо сказал он, сжимая плечо Фокси чуть сильнее, давая физическую поддержку, когда слов было недостаточно. — Я понимаю твой страх. Он обоснован. Он реален. Но, Фокси... — он наклонился ближе, его голос стал ещё тише, но полон убеждения, — ...бояться боли — значит бояться жизни. Потому что жизнь — это и радость, и боль. Нельзя испытать одно без риска испытать другое. Он отпустил плечо Фокси, отступил на шаг, давая пирату пространство, но не прерывая зрительный контакт. — Ты говоришь, что не переживёшь ещё одну потерю. Но знаешь что? Ты уже не живёшь. Ты существуешь. Прячешься. Доживаешь свои дни в тени, окружённый стенами, которые сам же и построил. Это... это не жизнь, Фокси. Это медленное умирание. Слова были жестокими, но правдивыми. И Фокси знал это. В глубине души он всегда это знал. — А она... Мангл... — Фредди продолжал, его голос стал мягче, теплее, — ...она предлагает тебе шанс. Шанс снова почувствовать. Снова жить. Не как раньше — ты не можешь вернуться в прошлое, никто не может. Но по-новому. С кем-то, кто понимает твою боль, потому что несёт свою. С кем-то, кто видит в тебе не монстра, а героя. Капитана. Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Ты можешь отказаться от этого шанса. Можешь продолжать прятаться за своим гневом, за своими стенами. Никто тебя не осудит. Это твой выбор. Но... — он посмотрел Фокси прямо в глаз, его взгляд был полон серьёзности и заботы, — ...если ты откажешься, ты будешь жалеть. До конца своих дней, до самого списания, ты будешь задаваться вопросом: "А что, если?.." И это "что, если" будет пожирать тебя сильнее любого гнева. Фокси молчал долго, очень долго. Его процессор работал на пределе, перебирая аргументы, взвешивая риски, борясь с противоречивыми эмоциями. Страх против надежды. Цинизм против веры. Защита против уязвимости. Наконец, он медленно поднял взгляд на Фредди. В его единственном жёлтом глазу читалась такая смесь боли, страха, надежды и отчаяния, что даже Фредди, повидавший многое за свою долгую службу, почувствовал укол сочувствия. — Она... она не пытается занять моё место, да? — спросил Фокси, его голос был тихим, почти детским, полным ранимости. — Она просто... пытается найти своё? Фредди медленно кивнул. — Именно. Она ищет своё место. Своё предназначение. И, возможно, Фокси... возможно, её место — рядом с тобой. А твоё — рядом с ней. Не вместо кого-то. Не замена. Рядом. Вместе. — Но как? — выдохнул Фокси, его голос дрожал. — Как я могу... как я могу позволить себе снова заботиться, когда знаю, что это может закончиться болью? Как я могу рискнуть? Фредди улыбнулся — грустная, мудрая улыбка человека (или аниматроника), знающего, что на некоторые вопросы нет простых ответов. — Ты не можешь знать наверняка, — честно ответил он. — Нельзя получить гарантий. Жизнь — а наше существование, каким бы странным оно ни было, тоже является формой жизни — не даёт гарантий. Ты можешь только... довериться. Довериться ей. Довериться себе. Довериться тому, что вы сможете справиться с тем, что будет дальше, вместе. Он положил руку на грудь, на то место, где у живых существ находилось бы сердце. — Разожми кулак, Фокси. Выпусти тот раскалённый уголь, который ты держишь. Позволь себе исцелиться. Позволь ей помочь тебе. И помоги ей в ответ. Вы оба... вы оба заслуживаете этого. Заслуживаете быть счастливыми. Или хотя бы... менее несчастными. Вместе. Фокси стоял, переваривая слова Фредди. Каждое слово было семенем, посаженным в плодородную, но давно заброшенную почву его души. Он не мог дать ответ прямо сейчас. Не мог обещать, что немедленно изменится, откроется, признается в чувствах. Это было бы ложью. Но... Но что-то внутри него сдвинулось. Не драматически, не с громом и молниями. Тихо. Медленно. Как тающий лёд под весенним солнцем. — Я... — начал он, затем замолчал, снова начал, — ...я подумаю. Над тем, что ты сказал. Обещать больше не могу. Фредди кивнул, его улыбка стала шире, теплее. — Это всё, что я прошу. Просто подумай. Не запирайся полностью. Дай себе шанс. Дай ей шанс. Он не стал ждать дальнейшего ответа. Он знал, что сказал всё, что мог. Дальше — выбор Фокси. Его личный, страшный, но необходимый выбор. Фредди кивнул ещё раз, дружелюбно, по-отечески, и медленно направился обратно к своей сцене, оставив Фокси одного в тихом, полуосвещённом зале. Фокси стоял неподвижно ещё несколько долгих минут. Слова Фредди эхом отдавались в его процессоре, смешиваясь с его собственными мыслями, страхами, надеждами. Раскалённый уголь. Медленное умирание. Шанс. Что, если? Он медленно посмотрел в сторону тёмного проёма Детской бухты. Там, за стеной, в своём пространстве, была она. Мангл. Та, кто видела в нём капитана. Та, кто украсила его бухту блестящей мишурой. Та, кто рисковала собой, чтобы защитить его перед руководством. Та, чей голос был полон веры, когда она говорила о его историях. Может быть... Может быть, Фредди прав. Может быть, продолжать прятаться — это не защита. Это трусость. И, что хуже, это обречённость на вечное одиночество. Может быть, если я разожму кулак, если выпущу этот проклятый уголь, то... рука заживёт. И я смогу... держать что-то другое. Что-то тёплое, живое, настоящее. Её руку. Эта мысль — образ его руки, держащей её руку, не с силой, не с болью, а с нежностью, с заботой — был настолько ярким, настолько притягательным, что он испугал его больше любого призрака. Но на этот раз страх не парализовал его полностью. Он был там, присутствовал, пульсировал где-то в глубине, но... рядом с ним появилось что-то ещё. Робкая, крошечная, но упрямая искра надежды. Что, если Фредди прав? Что, если я смогу? Что, если она... что, если мы... Фокси не закончил мысль. Слишком рано. Слишком страшно. Но семя было посажено. Фредди сделал своё дело. Медленно, очень медленно, словно его ноги налились свинцом, Фокси повернулся и зашагал к своей бухте. Его шаги были тяжёлыми, задумчивыми. Когда он проходил мимо украшенной занавески — мишуры, которая всё ещё висела там, блестела в тусклом свете, — он остановился на мгновение. Его рука — не крюк, обычная рука — поднялась и осторожно, едва касаясь, провела пальцами по серебристой полоске. Она была мягкой, скользкой, дешёвой. Но она была подарком. От неё. Уголок его рта дёрнулся — не совсем улыбка, но близко к этому. Очень близко. — Ладно, Фредди, — прошептал он в пустоту своей бухты, зная, что медведь его не слышит, но нуждаясь произнести это вслух, — ладно. Я подумаю. Честно подумаю. Он скрылся за занавеской, оставив зал погружённым в тишину. Но эта тишина была другой. Не гнетущей, мёртвой тишиной отчаяния. А задумчивой, наполненной потенциалом, возможностями тишиной перед рассветом. С главной сцены, из тени кулис, Фредди наблюдал, как Фокси скрывается в своей бухте. На его лице была мягкая, довольная улыбка. Он не знал, чем всё закончится. Не знал, хватит ли у Фокси смелости сделать следующий шаг, открыться, признаться — себе и ей — в том, что он чувствует. Но он дал толчок. Посадил семя. Указал путь. Остальное зависело от Фокси. И от Мангл. От их выбора, их храбрости, их желания рискнуть ради чего-то большего, чем просто безопасное, но пустое существование. Фредди верил в них. Верил, что они найдут дорогу друг к другу. Медленно, с ошибками, с отступлениями, с моментами страха и сомнений. Но найдут. Потому что любовь — даже любовь между двумя сломленными машинами — была упрямой штукой. Она не сдавалась легко. Она пробивалась сквозь стены, сквозь страхи, сквозь броню цинизма и горечи. И он, Фредди Фазбер, патриарх, хранитель, отец этой странной, дисфункциональной, но всё же семьи аниматроников, будет наблюдать. Будет поддерживать. Будет защищать их право любить. Потому что если даже они — механизмы, созданные для развлечения детей, запрограммированные на улыбки и песни — не имели права на любовь, на счастье, на попытку найти утешение в этом холодном, часто жестоком мире... то какой был смысл во всём этом? Фредди медленно развернулся и вернулся в глубину сцены, в своё собственное убежище. Его работа на сегодня была сделана. Остальное — в руках судьбы, времени и двух упрямых, испуганных, но отчаянно нуждающихся друг в друге лис. Тем временем, в Детской бухте, Мангл сидела на полу, прислонившись спиной к стене, обхватив колени руками (неповреждённой правой и кривой левой, которые с трудом могли удержать такую позу, но она старалась). Её системы были в режиме низкой активности, но сон не приходил. Она думала. Думала о Фокси. О его взгляде, когда он описывал ей ведьму. О его голосе, когда он рассказывал пиратские истории детям — полном страсти, жизни, той самой искры, что делала его особенным. О том моменте, когда он спас её у Призового уголка, бросившись без раздумий в опасность, которая пугала его до глубины процессора. О том, что он не сорвал её украшения. Оставил их висеть. Даже поправил. Каждое воспоминание было теплым пятном в её памяти, островком света в океане боли и неуверенности, что составляла её жизнь в пиццерии. Он меняется. Я вижу это. Он становится... мягче. Ближе. Он позволяет мне войти. Медленно, осторожно, но позволяет. Но что это значит? Что он чувствует? Просто... привычку? Жалость? Или... или что-то большее? Она не знала. Не могла знать. Фокси был закрыт, сложен, его эмоции были похоронены под слоями защитных механизмов. Читать его было почти невозможно. Но она чувствовала. Чувствовала, что между ними есть что-то. Невидимая нить, связывающая их. Притяжение, которое было больше, чем просто общая боль, общая сломленность. Я боюсь надеяться, — призналась она сама себе, прижимая голову к коленям, закрывая глаза (отключая оптические сенсоры). Боюсь поверить, что он может... что мы можем... быть чем-то большим, чем просто два изгоя, нашедших утешение в присутствии друг друга. Потому что если я поверю, если позволю этой надежде разрастись, наполнить меня, а потом окажется, что я ошибалась, что для него я просто... никто... это сломает меня окончательно. Не физически. Я уже сломана физически. Но внутри. Там, где находится то, что делает меня... мной. Слеза — если бы аниматроники могли плакать — скатилась бы по её щеке. Но они не могли. Только электронная имитация печали, проявляющаяся в приглушённом свечении сенсоров, в тихом, прерывистом гудении систем. Она сидела так долго, очень долго, погружённая в свои мысли, страхи и робкие надежды. А через зал, за стеной, в тени Пиратской бухты, Фокси сидел на своём сундуке, в той же самой позе, погружённый в свои собственные мысли, страхи и робкие надежды. Два одиноких существа, разделённые пространством, но соединённые чем-то невидимым, но реальным. Чем-то, что медленно, неумолимо тянуло их друг к другу, преодолевая страхи, стены, гордость. Любовью. Они ещё не называли это так. Не признавали даже самим себе. Но она была там. Росла. Крепла. И скоро, очень скоро, им придётся сделать выбор. Продолжать прятаться в безопасности одиночества, медленно умирая внутри, как сказал Фредди. Или рискнуть. Открыться. Протянуть руку через пропасть и надеяться, что другая рука ответит на пожатие. Ночь тянулась. Тишина окутывала пиццерию, как тяжёлое одеяло. Но где-то в этой тишине, между ударами несуществующих сердец, между тиканьем внутренних часов, между гудением систем, звучала тихая мелодия надежды. И она была прекраснее любой песни, что когда-либо исполнялась на сцене Фредди Фазбер.