Психоз (Беседа 16)

- Вас давно не было, господин Журналист! - Да, это... Ездил в издательство. Получил ещё аванс, сказали, что лучше, если это будет не колонка, а книга. - Всегда мечтала прочитать книгу о себе! Правда, должно быть, она будет грустная. - Увы, произведения о вампирах предполагают долю трагизма. Но они обычно накладываются на более универсальный жанр - романтику, приключения... Впрочем, извините. Отвлёкся. - Да! Грустная книга. Забавно будет, если она выйдет под таким именем. И там не будет ни романтики, ни приключений, а только то, как я прозябаю в стерильных стенах лаборатории. Читать это смогут только такие же сумасшедшие, как и я. - Я помечу себе. Но я думаю, мы вместе подберём название, когда придёт время. - А время не придёт, но это и не важно. Но надо нам с вами дальше вести наши беседы... А то ведь вам не хватит материала, да? Хотите, расскажу историю, как все смеялись? - Давайте. Узнаю, что смешит вампиров. - ... - Я что-то не так сказал? - Нет, просто... Это история, как мы с сиром ушли из города.

***

Сир всегда подчеркивал, как важно контролировать собственное безумие. Но для меня оно было как морская волна - некоторое время плаваешь, чувствуешь характер, направление, силу, но стоит смениться погоде - и ты снова под угрозой захлебнуться и утонуть. Этого было как будто... слишком много для моей головы. Я путала реальность с фантазиями, периодически вела себя непредсказуемо - меня прощали. Адаптация к пост-жизни. Смерть - это всё же очень глубокий шок, да? Обо мне заботились, я спокойно питалась на чужих угодьях без всяких последствий. Он думал, что сможет меня воспитать, передаст навык обуздывать разумы. Он думал, что это вопрос его воздействия и воли. Вампиры часто так думают о своём проклятии. Время шло, мой бред на фоне сытости и стабильности притих. Мир по-прежнему был невыносимо огромным и бессистемным. В этом наши воззрения со Старшим радикально расходились - он не верил в тот уровень хаотичности, который валился на меня постоянно, считал это юношеской дурью, которая скоро выветрится, и можно будет взяться за работу. Я в высшей мере ценила всё, что он делал для меня, часто приходила к мысли, что даже как будто люблю его. Но вы знаете, это примерно как дети - они зависимы от родителей, а потому пытаются заслужить любовь даже у тех, кто к ней не способен. Выбор отвергнуть того, кто о тебе заботится - опасный, тяжёлый, мучительный. Предательство. Именно так ощущается выбор. Конечно же, я отказывалась. Я боялась одиночества. Мне хотелось подтвердить его убеждения. Я лгала, что всё проходит, что мои глюки - незначительный белый шум. Лгала о контроле. И вот я тут. "В башне слоновой кости", как он окрестил лабораторию. Мне она больше напоминает скорлупу. Безопасное место, спокойное место. Даже боль здесь привычная, предсказуемая. А история очень простая. Когда я совсем завралась о том, как хорошо освоилась, он решил, что пора представить меня другим сородичам. Это стандартная практика цивилизованных сообществ. Приходишь, знакомишься, узнаешь других, выбираешь, с кем строить связи. Так у всех, чей рассудок нормален. А я захлебнулась. Что-то закоротило в моём сознании, в окружении полусотни чужих проклятий, и произошло то, что происходит с зарвавшимися членами нашего клана. С теми, кто идёт против волны, кто думает, что его жалкая плотинка из воли, терпения, саморегуляции стоит хоть что-то перед стихией. В зале, куда меня привели, сидели птицы. Странные, пестрые, лебеди, воробьи, фламинго. Сидели и галдели. Кого-то одолевала похоть, кого-то тоска, кто-то сдерживал гнев, кто-то хотел уйти - всё это лилось, густое и липкое, как мазут. Мазут с перьями. Я обернулась спросить у сира, что происходит. Он что-то важно каркнул. Перья ворона блестели в приглушенном свете, будто глянцевые. Он громко каркнул - я вдруг поняла, что это мое имя. Ошеломленная чувством этого чудовищного позора и одновременно безумно испуганная, я не могла вымоловить ни слова. В моей голове билась лишь одна мысль: "неужели теперь всё навсегда останется так?" И я буду одинока не только как вампир, но также и как сумасшедшая, утратившая возможность понимать сородичей. А вдруг, если я сейчас скажу, что мне плохо и нужно уйти - это будет не человеческая речь, а кудахтанье под стать тому, что рисует мой воспаленный разум? Как меня вывели, я не помню. Помню только эхо чужого хохота и три ночи, в которые мой сир не произнес ни звука. Он беспрерывно ходил и думал о чём-то - в моём понимании, безусловно о том, как скормить меня диким собакам, или что-то такое. К концу этого срока я была опустошена настолько, что не стала бы противиться - должно быть, именно тогда я сломалась, тогда стало очевидно, что мне нужна скорлупа... Потому что это невыносимо. Жить и знать, что ты нипочему можешь отлететь в страну чудес, случайно разрушить, поранить или опозорить то, что тебе дорого. Стоило ли просить у него прощения? О, я была готова - валяться в ногах, умолять на коленях, или чтобы на мне выместили злость. Только ему не нужно было. Брезгливая улыбка - вот и весь возможный исход. Это же его гипотеза была, что со мной все стало в порядке. А значит - его просчёт. - Действительно не можешь с этим бороться? Я промолчала. - Ну, ничего. Тут всего два варианта: либо не научишься, либо научишься. У тебя вечность, чтобы превратить первый вариант во второй. После этого он сказал собираться.