Алый лис

В нефритовых лесах, ещё в те давние времена, когда духи не покинули людской мир, жил страшный Лис. Шуба его была ала, точно кровь, а острые, словно маленькие лезвия когти могли одним махом разрезать ствол столетнего древа. Спина его была усыпана ежовыми иглами, чтобы никто не смел коснуться злого духа. Того, кто посмелиться зайдет на его земли, неизбежно ждала страшная, мучительная участь: чрево его разверзнуто этими самыми когтями, а обездушенное тело останется лежать на трухлявых пнях, взирая пустым взглядом на небо. Никто не смел ступить в эти леса, ибо беспощаден был Алый Лис — не усмиряли его гнев ни дети, ни старики. Лишь раз в год, в последние дни лета, деревня вдалеке посылала в лес юную деву, что должна была принести мясо молодого оленя и изготовить из него самое съестное яство, которой её обучила мать, и, поставив его на поднос, закрыть глаза, дабы не видеть зловещего лика духа. Придя на запах, Лис должен вкусить блюдо и отпустить деву, благославляя деревню на хороший урожай. Однако, если трапеза не придется по вкусу Алому Лису или дева откроет глаза, он возьмет её за шею, прокусив глотку, и навсегда утащит в лес, проклиная селение на несчастье до следующего лета. То был тот самый день: охотничью дочь выбрали нефритовой девой — а так в те времена звали этих девушек. Всю жизнь свою она донимала прошлых дев, спрашивая о том и этом: до того доходила, что заставляла она их вспомнить, какой витал запах, когда Лис ступал к ним. Когда пришла пора прощаться, юница, вместо того, чтобы забрать потроха оленя да утварь для пищи, лишь забрала из отчего дома свежую тушу зайца да попросила ведрышко водой наполненное. В ужас пришли жители деревни, обозлились, да и отправили её в путь с надеждой, что дух утащит её в лес, чтобы она вечно винила себя за свою юношескую глупость. Пришла дева в лес, поставила ведро на землю да принялась резать зайца, пуская запах крови по округе. Кинула она заячье тельце, схватила ведрышко в руки и принялась ждать, закрыв глаза. Сидела так неподвижно, что даже жуки кровососущие обходили её стороной, не принимая за еду. Когда солнце близилось к закату, услышала она, как вдали хрустнула ветка. А затем ещё раз и ещё: раздавался звук до тех пор, пока она не почувствовала, как смялась совсем рядом сухая трава. Только почувствовала она, что дух явился к ней, как распахнула глаза и вылила ведро на Лиса. Он зарычал, обнажив клыки, да только совсем не боялась уже дева: смыла вода всë его ужасание. То был лишь дикий зверь, что запачкан кровью с головы до пят. Засохла алость на его шерсти, да так и получились ежовые иглы, что не давали к нему прикоснуться. Тут же охотничья дочь залилась смехом, а теперь обычный, рыжий Лис со страхом глядел на неё, совсем позабыв, что уж хотел вцепиться в неё пастью. «Зачем? — начал Лис, — Зачем облила ты меня, смыла всë моë устрашение? Годами я жил, питаясь вашими яствами и девами, что вы посылали сюда. Как мне теперь жить? Сгину я, не способный есть: может и остры мои когти, но нет в этом лесу дичи, что они должны хватать. Есть у меня клыки, но где же плоть, куда я могу их вцепить?» Ответила юница, которую наконец отпустил смех: «Так чего же ты в этом лесу ошиваешься, если не даёт он тебе пищи и крова? Уйди туда, где будет бегать дичь, словно никогда там не было охотников, да наедайся до отвала» «Нет! — зарычал Лис, — Родила меня здесь мать, вырастила среди этих деревьев и трав да сгибла здесь же, так как я могу покинуть его?! Предам я дух и память её, если покину его! Не будет мне прощенья в мире духов!» «Мать твоя душу отдала небесам для того, лишь бы ты смог жить дальше. Будет ли она счастлива, узнай, что почил ты с голоду, не способный отпустить её память? Бродишь ты по траве, по которой ходила она, и не видишь ты жизни, ибо вытоптана она чужими лапами веками до того, как явился ты в чреве матери» «Позор мне будет, если я уйду! Не примут меня в мире духов! — взывал Лис, утопая в слезах, — Как могу я смотреть им в глаза, если годами убивал юных дев, что даже не успели связать себя узами брака и познать сладость любви! Не смогу я более есть дичь, если уже познал вкус людской плоти и человеческой еды!» «Не всех дев ты убивал, а лишь тех, чьих блюд не хватило тебе для насыщения. Возвращались остальные в деревню да жили счастливо: любили они и были любимыми, а яства их славились не только на отчий дом, но и на всех соседей, друзей да родных. Иль не важно духам это, не захотят они тебя слушать, так зачем тебе с ними якшаться? Уйди в народ да прими облик человека, живи с ними, пей их воду да ешь их пищу, раз так она тебе вкусна» До захода солнца долго спорили нефритовая дева и Лис, пока дух зверя наконец не сдался, поджав хвост. «Ладно, — начал было он, — Убедила ты меня. Нет смысла мне оставаться в лесу, что уже давно мёртв. Но как мне быть? Совсем не научен я жить, как человек: лисом я был рожден и лисой воспитан. Не могу я в деревнях уносить пищу в зубах да лаять на неугодных» А охотничья дочь лишь улыбнулась. «Обучу я тебя, как жить человеком: как ложку держать да супы есть; как не клыки обнажать, но словами кусать; как одеяниями вместо лисьего меха греться» Мгновение глядел Лис на деву да тут же обратился я юношу, чьи волосы были огненно-рыжими напоминание о том, что когда-то был этот юноша зверем. Взяла юница его лицо в свои ладони и спросила: «Каково имя твоë?» «Нет у меня имени, — понуро ответил бывший Лис, — Жил я в этих лесах как злобный дух и не был удостоен этой чести» Задумалась дева и взглянула на небо — как тут её взгляд наткнулся на огромную луну. «Знаю я, как тебя будут звать. Киëль, как лисьи луны» Лис медленно моргнул в молчаливым согласием. Тут же схватила дева его за руку и повела прочь. Обучала нефритовая дева Киëля жизнь людской: года на это ушли, десятилетия. Провела она жизнь свою в любви в духу, да сгибла у него на руках — таких же молодых и сильных, что были в тот день, когда встретились они. «Киëль, — были её последние слова, — Имя твое дала я в честь луны, что озаряет путь. Так и ты иди своей дорогой более не как зверь, но как человек, ибо отбросил ты тучи сомнения да обрёл людскую душу» Да поклялся Киëль, держа её ослабевшее тело, что останется он человеком на долгие века, что будет произносить их историю по кабакам и гостиницам, говорить о ней пьяницам и храбрым путешественникам. И бродит он с тех пор по миру, и рассказывает их историю по кабакам и гостиницам, говорит о ней пьяницам и храбрым путешественникам: дабы все знали о том, как храбрая девица превратила страшного зверя в человека.