Принц Эймон

"*" Холод был уже не снаружи, а внутри. Он пропитал кости, замедляя некогда пламенную кровь Дракона, превращая её в тягучий, ледяной сироп. Сто два года — тяжелый груз. Эймон ощущал его каждым уставшим суставом, каждым вздохом, дававшимся с трудом. Он лежал на жесткой койке, и реальность то уплывала, то возвращалась, как приливная волна у подножия Драконьего Камня. Перед его слепыми глазами проплывали тени. Не те, что отбрасывал огонь свечи, а другие — сотканные из памяти. Сначала пришёл запах. Не дым и кровь похода,а сладкий аромат летних персиков и пыльных свитков. Старомест. Он снова был юным учеником Цитадели, его пальцы скользили по шершавому пергаменту, а в груди теплилась надежда, что мудрость книг сможет укротить огонь его крови. Потом пришла боль. Острая, как утрата. Лицо его возлюбленной. Не образ, а ощущение — шелк её белокурых волок, звук смеха, который заставлял его собственное сердце биться в унисон. И всепоглощающая горечь долга, вкус железа на языке, когда он произносил обеты мейстера. Он сжал иссохшие пальцы, пытаясь удержать призрак, но он растаял, как утренний туман над Черноводной. Затем пришёл грохот. Грохот крыльев. Драконы. Он ощутил под собой упругость чешуйчатой шеи, жар, исходивший от могучего тела, свист ветра, рвущийся в уши. Они парили над миром, свободные и единые. Это была лишь фантазия его детства. Желание заполнить ту пустоту, что оставило не вылупившиеся яйцо. Тени сгущались, становились темнее. Он видел лица братьев — мудрого Бейлора, несчастного Эйриса. Видел холодную Стену и суровые лица братьев Ночного Дозора, которые стали ему новой семьёй. Видел снег. Так много снега. Он шёл на него всю жизнь, с Юга на Север, от огня — ко льду. И вот, в самом конце этого пути, холод отступил. Его сменило тепло. Не жар драконьего пламени, а ласковое, золотое тепло летнего солнца в Королевской Гавани. И он увидел его. Не старого короля в короне и бархате, а мальчишку. Мальчишку с умными глазами и озорной улыбкой, который смотрел на него с безграничным доверием и обожанием. Из иссохших губ Эймона вырвался шёпот, полный безмерного облегчения и детской радости. В нём не было ни возраста, ни мудрости, ни скорби. Была только правда, наконец-то найденная. «Эгг?..» Он помолчал, будто вслушиваясь в эхо своего вопроса. А потом добавил, и в его голосе прозвучала лёгкость, которой не было целый век. «…Мне приснилось, что я был старым». И тогда тьма, что копилась сто лет, не навалилась грузом, а мягко расступилась. Последнее, что ощутил Эймон Таргариен, — это тёплая рука брата в своей. И он наконец-то перестал быть старым. "*" Он услышал чей то голос. сладкий, теплый, словно материнский. «Ты так много страдал, дитя моей крови...» Голос отдавался эхом в его угасшем сознании. «Я так горжусь тобой, мое дитя.» В сознании пронеслось имя. Старое, забытаое в фалиантах и сгоревшей земле. Сиракс. Богиня Четырнадцати Пламен, веры, которую его семья отпустила столетия назад, вщяв Семерых. «Спаси нас, мое дитя. Мы ослабли, когда вы перестали в нас верить. И мы умрем, когда умрет последняя вера в наших детей. Вернись, мое дитя, спаси нас. Спаси себя.» Голос растаял, как дым от погасшей свечи, унося с собой ледяную тяжесть ста лет. Но вместо небытия его ждало… ощущение. Тепло. Не жар драконьего пламени, а живое, юное тепло кожи. Свет. Золотистый, проникающий сквозь тонкие веки. Он инстинктивно зажмурился, и это движение было таким легким, таким естественным. Не сто два года костей, скрипящих в послушании воле, а семнадцать лет упругой плоти и сильных мускулов. Он открыл глаза. И увидел. Сначала — лишь размытые пятна: алое бархатное полог его кровати, резные деревянные балки высокого потолка, знакомые до боли. Пылинки танцевали в столбах утреннего солнца, падающих из высокого стрельчатого окна. Он повернул голову — движение было резким, полным той самой юной энергии, что он уже давно забыл. И сердце его остановилось. Он узнал эту комнату. Его покои в Королевской Гавани. Не тесная каморка в Чёрном Замке, а просторные, полные света и воздуха покои принца. На стуле у зеркала из полированной стали была наброшена его старая, потертая туника с вышитым на груди трехглавым драконом. Он помнил каждую нитку. «Сон…» — прошептал он, и голос его был чистым, сильным, без старческой хрипоты. — «Это сон». Он поднял руки перед лицом. Руки — молодые, с гладкой кожей, сильные, без единой пигментной пятнышки, без дрожи, преследовавшей его последние десятилетия. Он сжал пальцы в кулак, ощущая знакомую, но забытую силу. И тогда до него донеслись звуки — настоящие, а не призраки памяти. Крики чаек над гаванью. Отдаленный гул пробуждающегося города. Лязг доспехов королевской гвардии во внутреннем дворе. Звуки его юности. Звуки 213 года от Завоевания. Ужас и восторг, ледяной и пламенный, пронзили его одновременно. Он прожил долгую жизнь. Он помнил её. Каждую ошибку, каждую потерю, каждую утраченную возможность. Он помнил смерть отца, безумие Эйриса, гибель последних драконов, холод Стены и мудрые слова, сказанные Джону Сноу. И он помнил голос. Сиракс. Богиня Четырнадцати Пламен. Мать его крови. «Спаси нас… Вернись…» Это не был сон. Это было даром. Или проклятием. Возвращение в самое начало, накануне всех грядущих бурь, неся в душе всю тяжесть знаний о том, что будет. Эймон Таргариен, Мейстер у Стены, Брат Ночного Дозора, медленно поднялся с постели. Он подошел к окну и распахнул створки. В лицо ему ударил ветер с Узкого моря, пахнущий солью, свободой и грядущими битвами. Он смотрел на раскинувшийся внизу город, на Красный Замок, на все королевство, которое ему предстояло спасти — на этот раз с полным знанием цены его падения. На его лице не было юношеской безмятежности. В глазах семнадцатилетнего юноши горела многовековая, выстраданная мудрость и решимость. «Эгг… — тихо произнес он, глядя в сторону покоев своего маленького брата. — На этот раз… на этот раз все будет иначе. Я обещаю» "*" Его взгляд цеплялся за каждую вещь, жадно впитывая забытую роскошь цвета. Алый бархат балдахина отдавал рубиновым огнем, а не был просто темным пятном. Позолота на раме зеркала искрилась, а не тускло желтела. Он видел тень, отброшенную кувшином с водой на дубовый столик, игру света в складках покрывала. Боже правый, он и забыл, что значит видеть. Не различать смутные очертания, а видеть — объем, глубину, жизнь. Он знал подсознательно, что сейчас двести тринадцатый год, кажется, третья луна. Знание всплыло из глубин памяти, как пузырь со дна темного пруда. Его мысли метались с непривычки молодого, перегруженного сознания. Сто лет мудрости, смирения и принятия судьбы столкнулись с яростным вихрем пятнадцатилетних гормонов и эмоций. Он прожил целую жизнь и вернулся в тело, где кровь еще пела, а сердце било тревогу по любому поводу. Это было мучительно и прекрасно. Живы ли яйца драконов? Мысль,острая как кинжал, пронзила его. Где храниллось его и Эйгона яйцо? Сможет ли он дать им свободу, как это сделала Дейнерис? Прошло ли уже Великое Весеннее Проклятие? Он застыл,вглядываясь в лица призраков прошлого. Чума… смерть… его любовь... Ее образ вспыхнул в памяти с болезненной яркостью. Ее смех, запах ее духов. Он сжал виски пальцами, пытаясь выжать из памяти дату. 209-й? 210-й? Он не мог вспомнить. Если чума уже прошла, то его любовь, его красавица, уже обратилась в прах. Его отец, Дейрон, и дядя, Бейлор… мертвы. Но если нет… если нет… Сердце заколотилось в груди птицей, попавшей в силок. Возможность. Страшная, немыслимая возможность. А Эйгон… Его Эгг… Ему сейчас только тринадцать.Мальчик с умными глазами, который смотрел на него, своего великого брата-рыцаря, как на полубога. Он не стал тем пеплом, что остался от Летнего Замка. Он не был королем, несущим бремя провалившегося пророчества. Он был просто… Эггом. Эймон не знал, сможет ли сдержать слезы, когда встретится с ним. Как он посмотрит в те живые глаза, зная, каким огнем они однажды погубят его? Он подошел к зеркалу. В отполированной стали на него смотрел юноша с серебряными волосами и фиолетовыми глазами, полными не юношеской мечтательности, а столетней усталости и смятения. Доска игры была слишком широкой, а он — игроком, который помнил лишь общий исход партии, но забыл ходы. Он не знал, что может изменить. Он не знал, к чему приведет его попытка спасти одного, не погубит ли она другого. "*" Его мысли, скользя по лезвию прошлого, вернулись к Эйрису. Его брату. Тому, кто сейчас, в этом времени, должен сидеть на Железном троне. В памяти всплыл не образ слабого и подозрительного дяди, а другой лик, искаженный пламенем безумия. Эйрис Безумный. Король, о котором он, слепой старик на Краю Света, лишь слышал шепоты — леденящие душу истории о диком огне и кровавом падении. Того, чье безумие навсегда сломило хребет династии. Ледяная волна прокатилась по его спине, несмотря на летнюю жару в покоях. Кажется, это имя было проклято, — пронеслось в его уме с ясностью, купленной ценой столетнего опыта. Одно имя — два короля. Два Эйриса. Один — слабый, нерешительный, чья неспособность править уже сейчас, в 213-м году, отравляет королевство, сея семена будущих восстаний. Другой — тиран, чье пламя испепелит их дом дотла. И он, Эймон, стоял между ними во времени. Он служил первому, зная, чем в далеком будущем обернется правление второго. Он был рыцарем, присягнувшим дому Таргариен, но что есть долг, когда само имя твоего короля стало синонимом грядущей гибели? Это было больше, чем простое совпадение. Это было зловещее эхо, предупреждение, выжженное на скрижалях их истории. Эйрис. Имя, несущее в себе яд упадка. И теперь ему, пятнадцатилетнему старику, предстояло смотреть в глаза своему брату-королю, зная, что проклятие уже здесь. Оно не в будущем. Оно дышало с ним одним воздухом в Красном Замке, восседало на Троне, сотворенном из мечей его предков. В своей прошлой попытке Эймон выбрал путь долга, а не амбиций. Путь, усыпанный прахом сожженной любви и отринутых корон. Он слышал эти шепоты — в коридорах Красного Замка, за пиршественными столами: «Эймон был бы королем… Эймон должен быть королем». Но он заглушал их звоном своих доспехов, присягнув брату. Он стал щитом Эйриса, пытаясь одной лишь верностью и доблестью удержать мир от упадка, что полз, как гниль, из самого трона. И что он получил? Он получил сто лет жизни, чтобы наблюдать, как его дом медленно угасал, пока от него не остались лишь осколки и пепел Летнего Замка. Старая ярость, которую он в себе столетиями подавлял, закипела в его жилах. Ярость не юноши, а старца, видевшего всю тщетность своих усилий. Долг? Честь? Они привели его к ледяной Стене и одинокой смерти вдали от дома. Он опустился на широкий подоконник, и вгляделся в пейзаж Королевской Гавани, который забыл. Бесчисленные крыши, дымки очагов, сверкающая лента Черноводной, корабли в гавани, словно игрушечные. Он видел не просто город. Он видел королевство — живое, дышащее, полное надежд, которые в его прошлом были растоптаны. Слезы навернулись на глаза, но он не стал их смахивать. Это были слезы не слабости, а прощания. Прощания с тем Эймоном, что верил, что можно исправить гниение, просто оставаясь чистым. И в его голове, еще не остывшей от столетних воспоминаний, уже строился план. Хрупкий, опасный, еретический. Если нельзя исцелить трон от того, кто на нем сидит… значит, трон должен занять другой. Шепоты, которые он когда-то игнорировал, теперь становились его знаменем. Он не будет ждать, пока Эйрис своей слабостью и подозрительностью доведет королевство до новой кровавой бани. Он не позволит, чтобы его Эгг, его умный, добрый Эгг, был вынужден расхлебывать последствия правления их брата. Он смотрел на гавань, и его фиолетовые глаза, помнившие снег и смерть, сузились. Путь долга в той жизни привел к гибели. Теперь, в этой, он выберет путь ответственности. Ответственности за свой дом, за своего брата Эгга, за будущее, которое он уже видел. А Боги? Как он мог верить теперь в Семерых? Сто лет он слышал, как братья Ночного Дозора взывали к их пустым небесам. Сто лет он видел, как молитвы самых набожных лордов и самых невинных детей оставались без ответа. Они не спасли Дейнеру от чумы. Не уберегли Бейлора от безумного пророчества. Не даровали мудрости Эйрису. Не остановили падение его дома. Их позолоченные статуи в Великой Септе были лишь безмолвными свидетелями его падения, холодными и равнодушными. Но Четырнадцать Пламен… Они не были безмолвны. Они явились ему в предсмертном бреду, в самом сердце тьмы. Их голос был не утешением, не обещанием загробного рая. Он был сделкой. Призывом к оружию. Они дали ему не благословение, а шанс. Оружие. И хоть их цели были ему не до конца ясны — выживание богов, питающихся верой? — их дар был реален. Осязаем. Он сидел на подоконнике, и его пальцы инстинктивно сжали каменный выступ. Не в молитвенном жесте, а с силой воина, готовящегося к битве. «Семерка в одном, — прошептал он, и слова отравляли воздух, словно яд. — Ложь для удобства правления. Чтобы усмирить буйных андалов. Чтобы заставить нас забыть, кто мы есть». Он — кровь от крови Драконов. Потомок Валярии, где боги были стихиями, а магия текла в жилах, как кровь. Его вера всегда должна была быть в огне, что пылает в его груди, в связи с драконом, в зове предков. Четырнадцать Пламен дали ему шанс не из милосердия. Они дали его, потому что он был их последней надеждой, острым клинком, который можно было бросить в сердце надвигающейся тьмы. И он был готов им стать. Гораздо лучше быть орудием древних богов своей крови, чем верным псом богов чужих, которые ни разу не подали ему знака. Он поднял голову, и его взгляд, полный новой, старой решимости, упал на восток, за пределы гавани, туда, где за туманом лежал Драконий Камень. Туда, где спали яйца. Туда, где покоились кости его предков и, возможно, таились иные секреты его крови. Его путь лежал не в Септу. Его путь лежал к истокам. Он сменил пижаму на простую, но дорогую повседневную одежду — темные штаны из мягкой шерсти и льняную рубашку. Его пальцы, загрубевшие в той жизни от лука и меча, с непривычкой потерли край рукава, ощущая шелковистость ткани. В Ночном Дозоре, особенно после смерти Эгга, его мир медленно, но верно приходил в упадок, становясь грубым и функциональным. Туники из жесткой шерсти, протертые плащи, потрескавшаяся кожа. Он никогда не жаловался. Его долг был — учить юных рекрутов и поддерживать старых братьев, а не горевать о порванной шелковой тунике, которую он когда-то носил, даже не задумываясь о ее стоимости. Закончив одеваться, он подошел к зеркалу. Серебряные волосы, еще не достигшие своей былой длины, но уже достаточные, чтобы падать на глаза. В своей настоящей юности он гордился этой гривой, символом своей крови. Но сейчас он видел лишь помеху. Без раздумий, движимый столетней привычкой, он собрал их и туго завязал у затылка простым кожаным шнурком — так, как делал это изо дня в день в Чёрном Замке. Он никогда не делал так в свои пятнадцать лет в прошлой жизни. Эта маленькая деталь была чужеродным семенем, проросшим в саду его молодости, молчаливым свидетельством того, кем он был — и кем стал. Эймон распахнул тяжелые дубовые двери своих покоев и вышел в прохладный полумрак утреннего коридора. Два рыцаря Королевской Гвардии, замершие по стойке «смирно» у его двери, вздрогнули от неожиданности, и их доспехи тихо звякнули. Принц Эймон всегда был ранней пташкой, известной своей дисциплиной, но сейчас, судя по бледному свету из узких бойниц, пробивающемуся в коридор, он поднялся даже для себя слишком рано. «Ваша светлость? — один из них, седовласый сер с многолетним стажем, подался вперед. — Вам что-то потребовалось? Еще даже ночная стража не сменилась». Эймон встретил его взгляд. И рыцарь, видевший его вчера еще мальчишкой, пусть и не по годам серьезным, на мгновение замер. В глазах принца не было сонной мути. Они были ясными, острыми и не по-юношески глубокими, словно в них отражались не стены Красного Замка, а бескрайние снега Края Света. «Воздуха, — голос Эймона был тихим, но твердым, без следов сна. — Мне требуется глоток воздуха. И… кое-что еще». Даже для себя самого, в этом теле, он встал слишком рано. Сто лет жизни на Краю Света, где каждый день начинался с первых лучей солнца и необходимости выживать, навсегда отпечатались в его привычках. Сон был роскошью, которую он давно разучился позволять себе в полной мере. Тело пятнадцатилетнего юноши требовало отдыха, но душа столетнего старика уже была на ногах. Эймон услышал, как на приличном расстоянии за ним последовали двое рыцаей. Звон их доспехов был тихим, почти почтительным, но неумолимым, как судьба. Сер Мартин и сер Лювис, — мысленно опознал он их по походке и силуэтам. Тени, приставленные охранять принца. Следить за ним. «Мой принц, — раздался голос сер Лювиса, более молодой и мягкий. — Король Эйрис приказал подать завтрак только к девяти. Слуги еще не начали ничего готовить…» Слова Лювиса повисли в воздухе, но Эймон ухватился не за их прямой смысл, а за скрытую в них зацепку. Острую, как осколок стекла, вонзившийся в сердце. Король Эйрис. Не король Дейрон. Не принц Бейлор. Значит, чума уже прошла. Его отец, мудрый и добрый Дейрон Второй, уже в могиле. Его старший брат, блистательный Бейлор, чья смерть была такой же нелепой, как и его пророчества, — тоже. Великое Весеннее Проклятие свершилось. Оно забрало их, оно забрало Вейлона, Валькара, Шейру, Эйера… Оно забрало… ..... Имя пронеслось в сознании с такой силой, что ему на мгновение показалось, будто он снова ослеп. Не от старости, а от боли. Ее больше не было. В этом мире, куда он вернулся, ее уже не существовало. Та самая потеря, что выжгла в его душе пустыню на всю прошлую жизнь, была не будущим событием, а свершившимся фактом. Он опоздал. Даже с даром богов, он опоздал спасти самое главное. Он не остановился, не дрогнул. Он лишь медленнее выдохнул, позволив холоду, что пробежал по жилам, осесть в глубине, превратиться в топливо для ярости и решимости. «Завтрак мне не нужен, сер Лювис, — его голос прозвучал ровно, будто выточенным из льда. — Мне нужна библиотека. И… свечи. Много свечей». Если он не смог спасти прошлое, ему оставалось лишь одно — переписать будущее. И начинать следовало со знаний. Он знал, что король — его брат Эйрис. Теперь ему нужно было понять, каким именно королем он был в этом году, и где лежали те трещины, в которые можно было подставить плечо. Или, если потребуется, вбить клин. "*" Замок еще спал, и его шаги эхом отдавались в пустых, сумрачных коридорах. Каменные грифоны и драконы, высеченные на стенах, смотрели на него слепыми глазами, храня молчание прошлого. Он направился в библиотеку, движимый не праздным любопытством юноши, а холодной, выстраданной необходимостью старца. Ему нужны были знания. Конкретные, безжалостные. Насколько развалилось государство за недолгое правление Эйриса? Он прикидывал в уме. С момента смерти отца прошло... четыре года? Пять? Слишком долго для слабого короля. Он вспомнил шепоты, доносившиеся до Стены даже спустя десятилетия: о том, что налоги собирались все хуже, что королевский флот ветшал, что на границах Вестероса снова поднимали головы разбойники и пираты, почуяв слабость в центре. Эйрис не был тираном — он был невидимкой. Его бездействие было ядом, медленно парализующим королевство. Кто был на его стороне? Войдя в тишину библиотеки, где в воздухе витал запах старого пергамента и воска, он мысленно перебирал имена. Лорд Бринден Риверс, Десница Короля. «Кровавый ворон». Сильный, умный, безжалостный. Он был опорой трона, но его железная хватка и репутация рождали столько же страха, сколько и порядка. И он был ублюдком. Многие лорды ненавидели его, и эта ненависть переносилась на короля. Значит, опора шаткая, — заключил про себя Эймон. А кто... поддерживал меня? Этот вопрос заставил его замедлить шаг у полок с летописями. Он снова был тем пятнадцатилетним юношей, только что потерявшим отца и брата. Он помнил взгляды, полные надежды, обращенные на него. Помнил тихие разговоры в кулуарах. Баратеоны? В этом времени он еще не стал мейстером Его будущая невеста, которой в прошлой жизни он отказал, была из них. Да, Штормовой Предел мог бы быть союзником. Аррены? Возможно. Но это были шепоты, намеки, ничего официального. Никто не осмеливался открыто бросить вызов законному королю, пока тот не проявлял явного безумия. А Эйрис пока что был просто... слабым. И этого было недостаточно для мятежа. Но достаточно для недовольства. Он подошел к столу, где лежали свежие сводки от мейстеров из разных уголков Вестероса. Его взгляд, острый и привыкший выискивать суть, скользнул по пергаментам. Он искал не явные войны, а симптомы гнили: жалобы на невыплаты, просьбы о помощи против банд, отчеты о перенесенных сроках судов. Его брат-король, сам того не ведая, уже рыл могилу для своей власти. И Эймон видел каждую трещину в этой могиле. Ему предстояло решить: залатать их... или расширить, чтобы построить на этом месте нечто новое. И первым камнем в этом фундаменте станет не меч, а информация, которую он найдет в этих тихих, пыльных свитках. "*" Он просидел больше двух часов в библиотеке, погруженный в сухие отчеты и налоговые сводки за последние пять лет. Цифры складывались в безрадостную картину: казна истощалась, торговые пути приходили в упадок, а королевские указы теряли силу где-то на полпути от столицы до владений великих лордов. Сер Мартин, стоявший в почтительной стойке у дальней стеллажа, временем поглядывал на принца с нескрываемым беспокойством. Поведение Эймона было не просто непривычным — оно было пугающим. В его сосредоточенности, в том, как его пальцы выстукивали ритм на дубовой столешнице, читалась не юношеская пытливость, а тяжелая, взрослая озабоченность. Сер Лювис остался за дверью, охраняя вход от случайных слуг и любопытных придворных. Наконец, решив дать передышку уму, уставшему от цифр и политических раскладов, Эймон поднялся и медленно прошелся между высоких рядов, поглаживая корешки фолиантов. Его взгляд, скользя по пыльным томам, искал не исторические хроники и не рыцарские романы. Он искал другое. Нечто, что в его прошлой жизни считалось бы ересью или суеверием. И он нашел. Несколько толстых, потертых томов в самом дальнем углу, куда, судя по слою пыли, мейстеры заглядывали нечасто. «Мифы и Легенды Свободных Городов», «Древние Культы Великой Империи Валирии», «Трактат о Божествах Четырнадцати Пламен». Сердце его учащенно забилось. Он смахнул пыль с обложки последней книги, и его пальцы ощутили шершавую, потрескавшуюся кожу. Открыв ее, он увидел пожелтевшие страницы, испещренные выцветшими чернилами. Это были не молитвенники Семерых, с их каноничными текстами. Это были записи путешественников, обрывки легенд, полузабытые предания. Он погрузился в чтение, и мир Королевской Гавани с его сиюминутными проблемами отошел на второй план. Здесь говорилось о богах-стихиях, о духах вулканов и пламени, о пантеоне, который был неотделим от самой магии крови Таргариенов. О Сираксе, чье имя означало «Огненная Тень» или «Пламя в Сумерках» — богине судьбы, пророчеств и той искры, что дает жизнь драконам. Упоминались ритуалы, давно забытые, и места силы, где вера в этих богов когда-то была сильнейшей. И чем больше он читал, тем яснее становилась одна мысль: его возвращение не было случайностью. Это был обряд. Первый шаг в ритуале, о котором в этих книгах лишь намекали. Возрождение бога требовало возрождения веры. А возрождение веры начиналось с одного верующего. С того, кто помнил. С того, кто прошел через смерть и вернулся. Он закрыл книгу, и в тишине библиотеки его голос прозвучал как клятва, обращенная и к богам, и к самому себе: «Вы дали мне шанс. Теперь я дам его вам. Начнем с малого». И его взгляд снова устремился к дверям, за которыми ждал его брат-король и все проблемы Семи Королевств. Но теперь он смотрел на них не как на груз, а как на инструмент. Чтобы возродить древних богов, ему нужна была сила. А сила в этом мире заключалась во власти. И он знал, с чего начать. Он отложил пару выбранных книг, тяжелых фолиантов в потертых кожаных переплетах, и, не дожидаясь помощи слуг, сам взял их в охапку и понес в свои покои. Самостоятельность, необходимость полагаться лишь на собственные силы, стала не просто привычкой за сотню лет на Краю Света — она стала частью его существа. Мысль позвать кого-то для такой мелочи даже не возникла. Пока он шел по коридорам, его пальцы скользили по шершавой коже переплетов, ощущали фактуру грубой бумаги, вмятины от старых тиснений. И он заметил — нет, он ощутил — что его осязание осталось таким же острым, каким оно было, когда он был слеп. За десятилетия в темноте его руки научились видеть: читать шрифт Брайля, вытканный на табличках мейстера Эймона, различать породу дерева по текстуре, чувствовать малейшую неровность камня под ногами. Теперь, когда зрение вернулось, его пальцы не утратили этой мудрости. Они по-прежнему были его вторыми глазами, чуткими и безошибочными. Это был странный, двойной дар: юное зрение, жадно впитывающее краски мира, и память рук, хранящая опыт тьмы. Одно дополняло другое, делая его восприятие мира не просто объемным, а… глубинным. Переступив порог своих покоев, он аккуратно положил книги на стол. Его взгляд упал на вазу с фруктами, стоявшую рядом. Он посмотрел на яблоко — видел его идеальную, глянцевую кожуру, играющую на солнце. А затем, почти неосознанно, протянул руку и коснулся его. Кончики пальцев мгновенно сообщили ему то, что глаза уловить не могли: едва заметную мягковатую вмятину с одного бока, крошечную шероховатость у черенка. Он убрал руку и медленно улыбнулся. Это было больше, чем просто острое осязание. Это был символ. Он вернулся в прошлое, но не утратил ничего из того, что приобрел в своей долгой, трудной жизни. Его слабости превратились в силы. Его слепота теперь была его зрением. Он пришел на завтрак к назначенным девяти часам, и сердце его, закаленное в столетии льда, дрогнуло. И увидел тех, кого не видел сотню мучительных лет. Эйрис. Его брат-король. Не слабый старик из учебников истории и не безумный тиран из чужих рассказов. А живой человек. Сидел во главе стола, но не восседал. Его плечи были сутулы, а пальцы нервно перебирали краешек позолоченной салфетки. Лицо, еще не изъеденное паранойей, но уже отмеченное печатью бремени, которое ему было не по плечу. В его глазах Эймон прочел не безумие, а страх. Страх перед троном, перед советниками, перед будущим. И в этом страхе была своя, жалкая уязвимость. И Эгг. Маленький Эгг. Его Эгг. Сидел чуть поодаль, сгорбившись над тарелкой, но взгляд его умных, живых глаз то и дело скользил по залу, по братьям, по страже, впитывая все, как губка. Ему было тринадцать. На его лице не было и тени той королевской скорби, что легла на него в зрелые годы. Он был просто мальчиком. Мальчиком, который любил собак, смешные истории и смотрел на своего старшего брата Эймона как на героя из песни. Эймон замер на пороге, и на мгновение ему показалось, что он снова ослеп. От переполнивших его чувств. Сто лет он носил в душе их образы — искаженные временем, горем и чужими словами. А теперь они были здесь. Реальные. Дышащие. Он видел морщинки у глаз Эйриса, еще едва заметные. Видел веснушки, рассыпавшиеся по носу Эгга. Он слышал скрип его стула, когда тот повернулся. «Брат!» — крикнул Эгг, и его голос, еще не сломленный, прозвучал для Эймона как самый прекрасный хор. — «Ты пропустил утреннюю тренировку! Я тебя ждал!» И Эйрис поднял на него взгляд. Не король на подданного. А старший брат на младшего, в котором он всегда видел и опору, и укор. «Ты сегодня рано встал, Эймон, — произнес Эйрис, и в его голосе слышалось не осуждение, а какая-то растерянная надежда. — Уже по делам?» В горле у Эймона встал ком. Он видел их. Не тени прошлого, а людей, которых он мог… должен был спасти. Не только королевство. Но их самих — от самих себя, от их судеб. «Да, — наконец выдавил он, и его собственный голос, юный и чистый, прозвучал для него самого странно. Он сделал шаг вперед, к столу, к своей семье. — По делам великой важности». Он поддержал легкий разговор за завтраком, стараясь не выдать бурю смешанных эмоций, бушевавших внутри. Это было мучительно и прекрасно. Люди, которые в его памяти давно обратились в прах и пепел, сидели здесь, дышали, ели овсянку, спорили о пустяках. Эйгон, кажется, все еще с подозрением косился на пустое место, где должен был сидеть Эйрион — их брат, ныне находящийся в Лисе. Эта давняя неприязнь была жива, как и всё остальное. Эйрис не был еще тем параноидальным безумцем, каким его запомнила история. Он был просто его братом — нервным, неуверенным, но все тем мальчишкой, с которым он когда-то гонял по дворам Красного Замка. Его сердце сжималось от боли, когда он осознавал, что всего пять лет назад их семья была втрое больше, а этот стол — шумным и переполненным. Теперь же он напоминал поле после битвы, где уцелели лишь немногие. Но потом была тренировка на мечах с Эйгоном. Это была чистая, безудержная настольгия. Его мышцы, хоть и молодые, отвыкли от подобных нагрузок за десятилетия на Стене, где главным оружием был лук и тяжелая работа. Но это юное тело помнило каждое движение, каждую стойку, впитанную с детства. А стратегический ум столетнего старца, видевший бой не как состязание, а как смертельную схватку, направлял его клинок с убийственной эффективностью. Он не просто фехтовал — он предвидел. И в глазах Эгга, задохнувшегося от восторга, он видел то самое обожание, которое согревало его все те долгие годы. И именно тогда, глядя на вспотевшее, сияющее лицо брата, его мысли пронзила дерзкая, почти безумная идея. Яйца драконов. Он знал, как вылупила драконов Дейнерис — в огне и крови, принеся в жертву жизнь. И он помнил, как вылупились яйца за столетия до его ождения — благодаря магии, терпению, постоянной близости и, быть может, чему-то еще, какому-то забытому инстинкту его крови. Драконы выраждались из за контроля над ними, кандалах на шеях. Яйца не вылуплялись в природе, а отбирались у матерей. Цепи — это не контроль. Это удушение. Они душили не только тело дракона, но и саму магию, саму связь. Дракон на свободе мог подрасти, стать сильнее, если бы Эймон смог дать ему то, чего лишали всех драконов после Пляски — небо, солнце, охоту. И если он сможет пробудить яйцо, пробудить в своем драконе ту самую древнюю силу… быть может, это откроет путь и для другого яйца. Для яйца его брата. Это был опасный, безрассудный шанс. Но разве не за этим он вернулся? Чтобы бросать кости там, где когда-то лишь склонял голову в покорности судьбе. Он смотрел на Эгга, и в его душе рождалась новая клятва, куда более страшная, чем любая присяга на верность: «Я верну тебе не только жизнь, брат. Я верну тебе огонь наших предков». "*" Он вернулся в свои покои к шести вечера, когда закат заливал комнату багровым светом, и безуспешно попытался углубиться в книги. Но слова расплывались перед глазами, а мысли упрямо возвращались к двум белым плащам, что неотступно стояли за его дверью. Сэры Мартин и Лювис. В своей прошлой жизни он воспринимал их как данность — верные псы, тень короны, часть интерьера. Теперь же он видел в них людей. И ключи. Ключи к его безопасности, его свободе действий и, возможно, к его будущим планам. «Насколько они верны мне...?» — вопрос жёг его изнутри. Не королю. Не трону. А лично ему, Эймону Таргариену. Он закрыл глаза, вглядываясь в прошлое, которое для него было одновременно и вчерашним днём, и столетие назад. Лювис. Молодой, наблюдательный. Сегодня на тренировке он не просто смотрел — он видел. Его взгляд ловил неестественную для юноши расчётливость в движениях Эймона, ту самую "старческую" стратегию, что направляла его клинок. И в его глазах читался не страх, а… интерес. Анализ. Он умнее, чем кажется, — пронеслось в голове Эймона. И он слушает. Запоминает. Мартин. Седовласый ветеран. Эймон мысленно вернулся в те давние дни, сразу после смерти отца, когда шепоты о том, что трон должен занять он, были громче всего. Он вспомнил лицо Мартина — не просто нейтральное, каким оно должно быть у Королевского Гвардейца. Нет. В его глазах стояла тихая, почти отцовская грусть, когда Эймон публично клялся в верности Эйрису. Тогда юный принц счёл это проявлением жалости к потерявшему отца мальчику. Теперь же, глядя из глубины ста лет, он понимал: это была грусть от осознания утраченной возможности. Для королевства. И, возможно, для него лично. Он хотел, чтобы я боролся, — с внезапной ясностью осознал Эймон. Он верил, что я был бы лучшим королём. Ледяная уверенность поселилась в его груди. Он не мог доверять им слепо. Но он мог… проверить. Испытать их верность не как стражей трона, а как его стражей.