1 глава

      Мне никогда в жизни не было так плохо. Всё тело горело огнём, в неистовом жаре пылала буквально каждая клеточка, и я не мог пошевелиться, не чувствовал, что дышал.       Я горел? Но не трещало пламя, и запах дыма не щекотал ноздри.       Я в аду? Не помнил, чтобы умирал...       Тело ощущалось зудящим, звенящим, словно каждый нерв надрывно вопил, не замолкая, и этот визг на одной ноте прокатывал вибрацией с макушки до пят. И в то же время была воздушность и лёгкость, не позволявшие осознать себя в пространстве, зацепиться за что-то материальное, осязаемое. Силился открыть глаза — и не мог. Хотел произнести хоть слово — но губы оставались упрямо сцепленными, ссохшимися.       Сколько длилась эта выкручивающая само моё существо пытка, я не знал.       Когда ощущение реальности вернулось, пришёл холод. Меня подбрасывало под ворохом одеял, и сколько бы я ни старался вернуть контроль над трясущимися конечностями, они не слушались. Чьи-то голоса доносились издалека, было не разобрать — мужские, женские, детские, — но они уговаривали, утешали, обещали, и я отчаянно цеплялся за них, изо всех сил напрягая слух. Пока ледянящая душу стылость не заполнила собой всё и я не провалился в спасительную, блаженную темноту. * * *       Ощущения при пробуждении были как после долгой и тяжёлой болезни: слабость в руках и ногах, судорожное дыхание, голова одеревенелая и удивительно пустая, с едва копошащимися мыслями. Я лежал в постели, глядя в незнакомый потолок и краем глаза цепляя необычную обстановку, и от души наслаждался тихой ноющей болью в мышцах, пришедшей на смену испепеляющему жжению. Думать не хотелось ни о чём. Любая попытка вспомнить, что же творилось накануне, оборачивалась мигренью: никак не получалось различить, где реальность, а где сон.       Я вроде бы поздно вернулся с работы?.. А где я работал? В памяти всплывали снятый галстук в полосочку и чёрный портфель. И тут же — бордовый шатёр, который венчал реющий на ветру флаг, оглушающий мужской гогот, странная инструментальная музыка — как будто бы волынка, — ссора с кем-то. Я ссорился или наблюдал? Что-то доказывающий резкий женский голос.       Я бы тряхнул головой, но малейшее движение отдалось болезненной вспышкой, пронзающей мозги словно спицей.       Образы перемешались, в ушах загудело, и возможность отключиться и ещё немного отдохнуть от тошнотворного калейдоскопа воспоминаний я принял за благо. * * *       Так прошёл весь следующий день. То ли психика старалась себя уберечь, то ли это были последствия шока, но происходящие в моменты пробуждения события я воспринимал отстранённо, будто смотрел очень реалистичное кино откуда-то из глубин черепной коробки.       Кином оно, собственно, и было.       Если окружающий средневековый антураж и снующие туда-сюда незнакомые люди навевали лишь смутные ассоциации, то звучащие имена сомнений не оставляли: влип я по-крупному. У меня кровь стыла в жилах при мысли о мире, в котором я находился. Первым осознанным порывом было позорное желание дать дёру, но благо встать я не мог: пока только садился, опираясь на многочисленные подушки.       Угораздило же попасть в «Игру престолов»!       В своё время я, как и многие, начинал смотреть этот сериал, но после второго сезона больше проматывал, потеряв интерес и просто желая узнать, чем дело кончилось, да в компании разговор поддержать. А надо было смотреть внимательно и до конца!       Я протёр лицо трясущимися руками.       Это только когда читаешь о попаданцах в чужих историях, всё кажется весёлым и увлекательным. В жизни же оно нихрена не весело! Просто дико страшно — от осознания ничтожности своего существования и поджидающего впереди будущего, которое не я выбирал.       Бессмысленно было гадать, как устроено мироздание, куда попадают души после смерти, всегда ли они перерождаются в иных мирах и сколько их, этих миров, есть ли на свете Скайрим или Хогвартс, но я гадал, потому что делать больше было нечего, только размышлять. О судьбе и богах, о смерти и вечности — и о более насущном: времени, месте и тушке, в которую я угодил.       Стеффон Баратеон.       Король Роберт каким-то чудом выгрыз у жены право назвать первенца в честь своего отца. Может быть, в те времена ему ещё было не всё равно: Стеффону в детстве перепадало хоть немного внимания отца. Мальчик появился на свет спустя почти год после свадьбы и был болезненным: выходили его с трудом. По рассказам родных, он месяц провёл на грани между жизнью и смертью, прежде чем опасность миновала и он получил имя.       Казалось бы, следовало порадоваться: старший сын короля, наследник престола — более чем удачная тушка для вселения, влекущая за собой не только очевидную опасность, но и определённые ништяки. Если бы не одно «но». Зеркала под рукой не было, поэтому я хорошенько дёрнул себя за короткие волосы, скривившись от боли, и обнаружил в зажатых пальцах то, что заставило их задрожать, а меня — мысленно зло сплюнуть: волосы были золотыми.       Грёбанная Серсея!       Меня всегда поражала дурость этой бабы, нарожавшей детей от левого мужика и продолжавшей как ни в чем не бывало с ним трахаться в надежде, что правда никогда не вскроется. Только вот дерьмо неизбежно всплывает. Был бы я истинным Баратеоном, честное слово, открыл бы Роберту глаза — да младших жалко.       Серсея, кстати, навещала меня регулярно: приходила во всём своём королевском великолепии, присаживалась на край постели, брала за руку, заглядывала в глаза и спрашивала:       — Как ты, милый? — но участливый тон голоса не находил отражения в её довольно-таки отстранённом взгляде.       В отличие от Джоффри, Стеффон маменькиным сынком, слава всем богам, не рос. То ли стремление понравиться отцу и во всём ему подражать было тому виной, то ли занятость матери другими детьми в его ранние годы и его собственная занятость уроками и фехтованием, но отношения у Серсеи со старшим сыном были прохладными. Как воды в море. Она пыталась им понукать — он огрызался в меру воспитания. И всё чаще избегал.       Ссора, которая вспомнилась мне, случилась из-за того, что Стеффон нашёл себе какую-то девчушку из числа мелкой знати и приятно и необременительно проводил с ней время, а Серсея, узнав, не придумала ничего лучше, чем утопить её в Черноводной. Всё, разумеется, было обставлено как несчастный случай, но виновницу Стеффон знал: она не призналась, но и отрицать не стала. Скандал был жуткий. В тот момент Стеффон окончательно убедился, что отчаянно ненавидит свою мать. Его можно было понять: Серсея желала абсолютного контроля над каждым, кто попадал ей под руку и был ей чем-то нужен — дети, брат, слуги, — и бесилась, когда что-то шло вразрез с её планами. Я же лишь радовался, что не придётся любящего сына изображать.       К счастью или к сожалению, но людей, с которыми у Стеффона сложились тёплые отношения, можно было по пальцам одной руки пересчитать. Хватило бы двух: дядюшка Тирион и сир Барристан.       Первый души в нём не чаял, когда он был маленьким, много времени проводил в столице, плюя на все вопли Серсеи, не желавшей подпускать ненавистного карлика к ребёнку, привозил с собой книги и прививал любовь к чтению и наукам. Поначалу, в свои малые годы, Стеффон не воспринимал дядюшку всерьёз: шутка ли — пока он вытягивался ввысь, сначала перестав помещаться под креслом, а потом научившись дотягиваться до верхних полок, дядя оставался всё таким же маленьким, словно игрушечным человечком. Но Тирион никогда не недооценивал силу слова, а Стеффон рано научился делать всё наперекор матери. Так и подружились.       Барристан же первым вложил ему в руку деревянный меч, учил ездить верхом и стрелять из лука, наставлял и в меру сил оберегал, покрывал проделки и сопровождал в город, когда это было нужно, если не заменив отца, то став ещё одним дядюшкой. Наверное, скучал по Рейгару.       На мой взгляд, Стеффону дико повезло с ними обоими: Селми был человеком чести и сильным, прославленным воином и формировал у принца взгляды, присущие истинным рыцарям, а Тирион, хоть и не мог похвастаться примерным поведением благородного мужа, делился той жизненной мудростью, основанной на личном горьком опыте, которую ни в каких книгах не почерпнуть.       При определённых обстоятельствах Вестерос мог бы получить неплохого короля — куда лучше предыдущих двух, — но жизнь распорядилась иначе: мальчик погиб. Был отравлен, судя по тем жутким ощущениям, с которыми я здесь очнулся. Но Стеффон Баратеон, видимо, всё еще был нужен.       Я перевесил ногу через край кровати и, шатаясь из стороны в сторону и опираясь на руку, аккуратно сел. Комната тут же поплыла перед глазами, но я заставил себя не закрывать их, борясь с лёгкой дурнотой. Всё ощущалось удивительно настоящим: набитые пухом подушки, плотные одеяла, деревянная спинка кровати. Я поковырял её ногтём, прислушиваясь к скрежещущему звуку. Тяжёлые шторы были раздвинуты, и с моря дул освежающий ветерок. Если сосредоточиться, можно было различить крик чаек вдалеке и шорох волн. Или, может, мне просто чудилось.       Не знаю, сколько я так просидел, глядя в одну точку в чистом голубом небе, пока дверь со скрипом не отворилась.       — Для прогулок лучше использовать дверь, а не окно, — раздался позади немного насмешливый голос.       Я не стал оборачиваться, не уверенный, что не рухну на пол. Захочет поговорить, глядя в лицо, — сам подойдёт. И действительно: Джейме Ланнистер обошёл кровать и остановился рядом с окном. Льющийся из него свет зазолотил доспехи, рассыпая тысячи искр, и на ум невольно пришло: в чешуе, как жар горя... Выглядело внушительно.       — Ты с таким вожделением туда смотришь, — сказал Джейме, слегка улыбаясь, — что я подумал, придётся хватать тебя за пятку у самого подоконника.       Я моргнул, не зная, что ответить.       Отношения Стеффона с Джейме, пожалуй, можно было назвать натянутыми: тот никогда не отказывался побыть спарринг-партнёром во время занятий во дворе, участвовал в разговорах и поддерживал шутки, если рядом был дядя Тирион, но в остальное время практически избегал. Тем удивительнее был его приход. Возможно, я по незнанию упускал что-то важное.       Джейме поудобнее перехватил шлем, который держал под мышкой, и наконец нахмурился. Я же судорожно размышлял, какую линию поведения выбрать. Все люди для меня сейчас делились на два вида: «враги» и «возможно, не съедят». Осознавая особенности местного серпентария, я понимал, как важны вторые, которых было исчезающее количество, но сомневался, относить ли к ним Джейме, который, вероятно, приходился Стеффону отцом. Отодрать бы его от юбки Серсеи...       — После пережитой лихорадки немудрено почувствовать себя драконом, — нашёлся я, надеясь, что ответ достаточно нейтральный, но Джейме лишь сильнее нахмурился.       — Мы ищем того, кто это сделал, — твёрдо заявил он.       Я пожал плечами. У меня самого были подозрения на этот счёт, хоть я пока и не вспомнил произошедшего, и, если они верны, поиски будут долгими.       Не успел я раскрыть рта, как в комнату впорхнула Серсея с милейшей полуулыбкой на лице и бросила на брата едва уловимый многозначительный взгляд.       — Стеффон, тебе нельзя вставать, — сказала она озабоченным тоном.       Я молча скользнул под одеяло, и потолок надо мной даже не заложил вираж, что само по себе было прогрессом. Джейме кивнул мне и вышел, оставляя на растерзание заботливой матушке, которая тут же присела на кровать, поправляя одеяло. И зачем только приходил?       Я незаметно обречённо вздохнул. От обилия мыслей голова лопалась, как перезревший плод, и визит Серсеи сейчас был совершенно некстати. К счастью, она, видимо, считала, что я ещё дуюсь, и не настаивала на беседе, довольствуясь собственным монологом о поисках виновного, долге принца и обстановке в замке. Что я мог возразить? Когда женщина говорит, лучше не вмешиваться: не дай бог решит, что её слушают с интересом, а не из вежливости.       Серсея ушла примерно через час — как я страдал от невозможности с точностью отслеживать время! — и на комнату опустилась долгожданная тишина, разбавляемая звоном в ушах. Синева неба плавно сменялась пурпуром, тени становились гуще, создавая удивительно зловещую картину. Я с неожиданным приливом эстетического наслаждения подумал, как, должно быть, прекрасен рассвет над морем, если взглянуть на него из окна. Я такого ни разу не видел.       Воспоминания о жизни предыдущего хозяина тела были фрагментарными и довольно скудными и всплывали в памяти хаотично, не подчиняясь никаким законам. Я, например, совершенно не помнил лица Станниса, но помнил, как Стеффон потерялся в пещере на Драконьем камне и тот ужас, что охватил маленького восьмилетнего мальчика, когда он понял, что не выберется никогда. И сухой, лишённый эмоций выговор за то, что заставил всех волноваться.       Мои собственные воспоминания словно таяли с каждым часом: я с трудом вспоминал, где работал — финансовый аналитик или, может, сисадмин? Забыл своё имя, лица родных, цвет волос, название города, в котором жил, хотя точно знал это утром. И я совершенно не помнил, что произошло перед тем, как очнулся здесь. Каждый раз при попытке воскресить в памяти эти события подкатывали паника и дикий необузданный страх. Словно произошло что-то настолько плохое, что психика просто стёрла это, защищая себя. Старался сосредоточиться на последнем событии из прошлой жизни — и ощущал, словно всматриваюсь в бездну, что затягивает в непроглядный мрак, в котором нет ничего, кроме отчаяния. И смерти.​       Прошлая жизнь растворялась, словно попавшая в стакан капля краски, медленно оседая на дно. Сердце сжималось в ужасе и тревоге при мысли, что я теряю себя, точно так же растворяясь в Стеффоне Баратеоне. На меня медленно, но верно наваливалась апатия.       Меня вполне устраивала моя тихая, спокойная, размеренная жизнь, знакомая, чёткая и понятная. Я не хотел ничего в ней менять, не хотел править, не хотел быть королём, не хотел играть в престолы. Мои амбиции никогда не достигали государственных масштабов: вполне хватало того уголка, где я был хозяином самому себе, мог выбирать дом, жену, друзей и род занятий.       Кому в здравом уме нужен этот геморрой?       Может, приобрести кораблик и подобно Арье Старк уплыть в море?       Ветерок из распахнутого окна становился всё холоднее, и из коридоров отчётливее слышалась привычная возня: наступало время ужина.       А зима тем временем приближалась.       Немногие задумывались о ней сейчас, когда сеялись пашни и плодоносили сады, а лето длилось и длилось, словно осень никогда не наступит. Но я точно знал, какой лютый холод поджидал впереди. Война, смерть, голод. И Король ночи, собирающий свою мёртвую армию за Стеной.       И ему было всё равно, принц я или бастард, как велика толпа, в которой я способен затеряться, и как широко море, которое нужно превратить в лёд, — он придёт и обратит в нежить всё живое, укроет землю долгой ночью, если его не остановить.       Случится ли канон, если я уберу себя из этого уравнения? Насколько этот мир соответствует сериалу, раз в нём есть Стеффон Баратеон, во всём остальном? Получится ли победить, если просто рассказать о грядущем дедуле Тайвину и возложить на него эту задачу, с его-то ресурсами, или его непомерные амбиции всех погубят? Справится ли Север, если поделиться знаниями с Недом Старком и уговорить остаться в Винтерфелле? Придут ли южные лорды на помощь северным, если для большинства вихты — это просто страшные детские сказки?       Вот чёрт. Голова кругом. Словно пытаешься засунуть подушку в спичечный коробок — а она, ясное дело, ни в какую. Головоломки подобных масштабов мне решать не доводилось.       Пока я предавался думам, совсем стемнело, и комната — или её теперь нужно называть покоями? — погрузилась в полумрак. Дверь отворилась, и вошёл старик в сопровождении девушек, что тут же начали зажигать свечи, — мейстер Пицель, известный подхалим и флюгер, который всегда крутится туда, куда ветер дует. Меня всегда удивляло, какой огромной и, казалось бы, незримой властью, которую давала монополия на знания, обладали мейстеры в Вестеросе, ответственные за здоровье благородных лордов и леди, с их полного попустительства. Ведь не было лучшего способа управлять историей, чем решать вопросы жизни и смерти, отсеивая неугодных. А у кого это может получиться успешнее, если не у того, кто подаёт вам пузырёк со снадобьем? Я задумчиво сощурился.       — Принц Стеффон, я так рад, что вы идёте на поправку, — пропел Пицель, и я чуть не скривился от этих насквозь фальшивых приторных ноток, но выдавил вежливую улыбку: ссориться с тем, кто хранил у себя книгу с жизнеописанием лордов Семи Королевств, пока явно не стоило. — Это большое счастье для всего королевства.       Мысленно закатил глаза: кушать не могут, только обо мне думают. Если здесь все будут лить елей мне в уши, наберётся такая бочка мёда, что в ней можно будет утопиться. Перебрал по памяти любителей сладких речей: Паук и Мизинец? Насколько подсказывала память предыдущего владельца, эти двое проявляли исключительную почтительность. Но, понятное дело, строили далеко идущие планы. И как не боялись перейти дорогу дедушке Тайвину, у которого тоже планы были?..       Может, правда утопиться в Черноводной вслед за той девчонкой? Трагическая любовь и всё такое. Вдруг не умру, и меня забросит куда-нибудь в Средиземье, в Войну Кольца: порублю орков, спасу Боромира (нормальный же мужик!), поживу среди эльфов — приятнее всё же оказаться там, где каждый первый не мечтает тебя убить и сразу ясно, кто друг, а кто враг.       Принесли лёгкий ужин — пара варёных яиц, хлеб, бульон с плавающими в нём овощами, источающие такие ароматы, что у меня невольно заурчало в животе. Я с сомнением покосился на еду: так ведь и параноиком можно стать.       Пицель вручил склянку с каким-то снадобьем, пощупал лоб, рассмотрел склеры, покивал чему-то своему — и был таков.       И чего они все здесь шастают? — подумал я и с горьким вздохом взял ложку. Что-что, а местная еда мне совершенно не нравилась: пресно и невкусно. Но голод не тётка. * * *       Так продолжалось три дня. Я размышлял до тупой боли в затылке, пил назначенные Пицелем лекарства и выполнял упражнения, старательно отъедался, глядел в потолок и принимал внушительный поток гостей: Серсея, разумеется, была не единственной, кто навещал меня.       Пару раз приходил Джейме, сир Барристан в свободное от службы время развлекал меня свежими новостями, вместе с матерью заглядывали братья с сестрой. Джоффри зыркал по сторонам, словно не понимал, что вообще здесь делает и когда уже можно уйти: отношения между братьями были никакущие. Томмен вряд ли осознавал, что произошло, всё спрашивал, когда я смогу покатать его на пони, а впечатлительная Мирцелла плакала: она-то была уже достаточно взрослой, чтобы понимать значение слов «смерть» и «никогда», и я как мог её успокаивал.       Дядюшки со стороны отца явились исключительно из вежливости, насколько я понял. Станнис был холоден и безучастен и не додумался привести с собой Ширен, хотя Стеффон едва ли не единственный всегда хорошо к ней относился — то ли вопреки увещеваниям матери, то ли перенял от дядюшки Тириона жалость к обделённым. Ренли, напротив, лучился учтивостью и заботой, даже предложил почитать мне что-нибудь, но выглядело это несколько наигранно.       Я постепенно впитывал отношение к Стеффону окружающих, и мне всё сильнее казалось, что принятия и искренней симпатии к нему здесь не было ни у кого, кроме младших детей. Может, так и должно быть, но меня по понятным причинам настораживало.       Заходил лорд Джон Аррен: не только справлялся о здоровье, но и устроил настоящий допрос с пристрастием. Отговорился, что ничего не помню, а сам мысленно хлопнул себя по лбу: совсем забыл о старике. Аррен, к слову, больным и немощным не выглядел и умирать не собирался ещё лет двадцать, судя по всему. Я же смотрел на него, кивал невпопад и с внутренним сомнением, под ворчание совести убеждал себя, что вмешиваться было бы крайне глупо.       Сам король-отец пришёл лишь однажды, спросил у Пицеля о моём здоровье, потоптавшись у входа, потом всё-таки немного посидел у постели, заверил, что нас, Баратеонов, просто так не возмёшь, тряхнув кулаком и хохотнув, — и смылся.       Конечно, порой в мозгу билась навязчивая мысль сделать всё возможное, чтобы Роберт Баратеон выжил и не погиб так глупо, продолжив править Семью Королевствами (ибо мне оно не надо). Но, во-первых, правителем он был отвратным, потому что чхать хотел на нужды государства, ведя разгульную жизнь — а насущными вопросами пусть кто-нибудь другой занимается. А во-вторых, я всё ещё невольно вздрагивал всякий раз, когда задумывался над этим миром настолько, чтобы ощутить его реальным — ведь меня окружали одни мертвецы.       Знание о грядущем против моей воли вкладывало мне в руки ответственность за чьи-то жизни, и я до сих пор не знал, что с этим делать: я не был богом. Но не боги ли отправили меня сюда?.. Тварь я дрожащая или право имею? Оглядываться на прошлое, опираясь на личность Стеффона и его память, или смотреть в будущее и заботиться только о себе? Отвоевать Железный трон (не одни, так другие убьют) или сбежать в Эссос (где и из-под земли неприменно достанет или дедушка Тайвин, или Дени — просто на всякий случай) — и гори оно всё в драконьем пламени? Я день за днём прокручивал в голове всё, что мне было известно, но ответов не находил.       Лучиком света, разогнавшим тяжёлые тучи мыслей, стало пришедшее из Утёса Кастерли письмо от Тириона — больше записка, полная шутливых комментариев, пожеланий выздоровления и сквозящего между строк беспокойства. Тирион писал, что едет в столицу, и я вспомнил, что близится день рождения Джоффри, а значит — близится турнир, на котором, хотел я того или нет, мне предстояло вступить в игру престолов. А ещё — немного подзаработать. * * *       Конечно же, о моём участии в турнире не могло быть и речи: наконец-то начал передвигаться по комнате — и то хорошо. Не передать словами, каким облегчением стала возможность самостоятельно доковылять до туалета. Который, впрочем, мою нежную чистоплотную натуру, мягко говоря, не порадовал. Средневековье, одним словом. Кажется, я стану ещё одним Баратеоном, про которого будут говорить, что он ряди́тся и духари́тся, словно девка какая. Да и чёрт с ними.       Я обошёл — сильно сказано: скорее обполз, цепляясь за всё подряд, — комнату по периметру, силясь вспомнить, где что лежит. Огромная кровать с балдахином, опостылившая за эти дни, большое окно с бордовыми шторами (матушкина рука), жаль, без балкона, шкаф с одеждой, что-то вроде комода с вещами, кованый сундук, который я не стал открывать, ибо крышка выглядела тяжёлой даже на вид, и висящие на стене ножны. Я подцепил меч и чуть вытащил — настоящий, остро заточенный, с блестящим в солнечных лучах серебристым лезвием. Кто подарил — ни за что не вспомню. ​       На комоде лежало небольшое затёртое, потускневшее зеркало в резной оправе малахитового цвета, и я не удержался от соблазна наконец познакомиться с собой. И не смог оторвать взгляда от человека, смотревшего на меня в ответ: совсем молоденький паренёк с пока ещё нежными чертами лица, короткими золотистыми волосами и пронзительно-голубыми, словно августовское небо, глазами, какие нечасто в жизни встретишь.       Я машинально вцепился пальцами в волосы, и отражение поморщилось вслед.       Что. За. Херня?       Я помотал головой и приблизил зеркало к лицу, но оно не показало ничего нового: волосы цвета плавленного золота, которые были бы волнистыми, отрасти они ещё немного, зачёсаны набок, черты пока не утратили плавности и миловидности, присущей юности, чётко очерченные губы и поразительной синевы глаза, притягивающие взгляд.       Стеффон Баратеон был прекрасен, как сказочный принц, той слащавой кукольной красотой, при виде которой девчонки сами из трусиков выпрыгивают, стоит только улыбнуться до ямочек на щеках. И вот это должно снискать почёт и уважение у суровых вестеросских лордов?..       Я тяжко вздохнул, отложил зеркало и поплёлся обратно. Послали ведь боги...       Я ничего не понимал. По всем законам биологии ни при каких обстоятельствах у общего сына Серсеи и Роберта не могло быть ребёнка с голубыми глазами — с зелёными или, на худой конец, карими, как у бабушки Джоанны.       Тогда кто же я? Неужели подменили? Кто? На кого? Зачем? Может, в деле замешана магия? Всё-таки Роберт на четверть Таргариен.       Я упал на кровать и застонал. ​