"Безопасная привычка довольствоваться малым"

. . . В комнате тихо. Сперва непривычно было вновь приучать уши к отсутствию звука. В коридоре без предупреждения разом пропали все едкие смешки до единого, скрежет зубов за картонной стенкой испарился вместе со своим хозяином после появления желтушной бумажки в его изодранных руках, а вдова забрала волнующий твой сон горький плач вместе с собой, когда пришло время. Дом пустовал. Вновь. Но не то чтобы это имело значение — даже самые говорливые лица тухли при виде твоей фигуры. Будь то виной твой внешний вид или, быть может, манера общения, но раз за разом ни одна из попыток сблизиться с людьми не приводила к успеху. У каждого были свои заботы, ты это знаешь. Да… Ты также знаешь, что никому не было дела до несуразного бледного пятна за окном. Клякса появлялась изо дня в день, каждый раз приближаясь все ближе и ближе. Словно красками твоего мира пользовался неумелый художник, который, несмотря на свою обширную палитру цветов, из раза в раз умудрялся оставить каплю забытых белил, смазанных с другими оттенками на поверхности холста. Около окна, за дальним углом дома, ровно под дверью — ты не можешь замазать это недоразумение. Оно въелось в саму бумагу, стало её частью. Ты знаешь как звучат твои стены. Даже с неожиданным приходом уже такой родной тебе тишины, ты прекрасно помнишь какой звук где и к чему принадлежит. Глухой или звонкий, имеющий интервалы или беспрерывно льющийся единым потоком; тот же ноющий ветер определенно стал твоим приятелем за все эти годы, иногда тебе даже казалось, что ты вполне можешь завести с ним самый настоящий диалог. Любящие его поддержать половицы то и дело добавляли скрипов меж завываний. Цикады, в свою очередь, предпочитали присоединиться к этому негласному общению посредством своего кривого пения, когда тому давало пройти внутрь добродушное приоткрытое окно. Твой дом был живым и до катаклизма. Сейчас же на месте всей симфонии стояло кладбище. Поэтому, когда давно затихшие часы вдруг решили разбудить тебя посреди ночи своим грубым стуком, тебе невольно пришлось задуматься отчего только им приспичило так покапризничать. И ответ не заставил себя долго ждать: тяжелые, до жути медлительные шаги клином влились в атмосферу. Размеренные, с легким шлепком — босые ноги, их хозяина ты уже знаешь. Только он мог дотянуться до красующихся на вершине стены стрелок циферблата и, играючи, перевести их на самое неудобное для тебя время — смеха ради. В груди отдало неестественной тяжестью. Хочется сорваться с места и разбить окно, дать стеклу изрисовать твою кожу в резкие причудливые паттерны, но убежать. Постыдно и трусливо, зато это не даст тебе видеть зло, не даст говорить со злом и уж тем более предотвратит проникновение назойливых спор зла в твои уши. Но ты не можешь: не хватает смелости, не хочется портить вид владений, нет желания чувствовать боль и ещё с одну другую дюжину точно таких же сырых причин. Быть может, именно поэтому этот первородный ужас был заслужен тобой. Человек — существо, любящее себя обманывать, предпочитающее вариться в бесстыдной лжи вместо того, чтобы позволить правде уколоть его нутро и единожды. И этим занимаешься сейчас и ты. Ведь прекрасно помнишь, что дверь не была выбита, вовсе нет. Именно с воздействием твоих рук прекратилось существование хрупкой оболочки между тобой и той мерзостью, что сейчас рушит идиллию дома. Но принимать это ты отказываешься. Без сомнения уверяешь свой воспаленный мозг в его существе злоумышленника, возомнившего себя полноправным гостем в твоих владениях и нагло посягнувшим на комфорт. Только вот стереть из памяти вид конечностей, торопливо тянущих ручку двери на себя ты никак не сможешь. Это было твоим желанием и ничем иным. Наверное, именно тогда согласие нервно сошло с твоих губ, дав волю участившимся ночным визитам. Тебе не хочется вновь встречаться с той неправильной фигурой, что сейчас лениво шаркает к двери твоей спальни. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Потому что это вновь болезненно надавит на твое нутро, вновь поставит его перед фактом и окунет с головой в такое неприятное для тебя знание о симпатии, которую ты безбожно испытываешь по отношению к данным визитам. Раз за разом нелюдь заставляет тебя натурально изнемогать без внимания с его стороны. Внутри все сжимается, трется о друг друга и сплетается в тысячи маленьких клубков. Будь то беспокойства или нечто большего. В тот день, когда отступившая в сторону древесина впервые открыла тебе полный вид Бледного Гостя, твое тело вынужденно застыло на месте от неожиданности. Он занимал весь проем. Половина застлана белым, другая сливается с невнятным пейзажем — его грудина сперва закрывала тебе как минимум большую часть происходящего снаружи, а сочетание с больной тонкостью нижней части туловища лишь усиливало этот причудливый эффект. Он неправильный. Абсолютно ненатуральный: конечности фактически переломаны, шея втянута в тело, а сам он кажется тугим аки напряженная струна, которая так и норовит растянуться — и с визгом прекратить твое существование. Он стоял, мерно перебирая пальцами, пока твой голос пытался пробиться наружу сиплым кряхтением. Стоял и посмеивался, выдувая из своей дребезжащей плоской груди застоявшийся воздух, словно пародируя последний выдох покойника. Быть может, тем оно и являлось. Тогда он оставил тебя с легким испугом — багровым отметинам на твоем плече ещё только предстояло пройти метаморфозу перехода в более глубокие, синюшные оттенки. В воздухе же потом долго плавал тошнотворный аромат запекшейся гнили, въедаясь в твои стены и под корку головы. И он не был похож на горелый труп в твоей гостинной от пары дней назад. Жженные волосы, гнойные ожоги. То был странный опыт. А сейчас ты лишь подмечаешь, что шагов не слышно уже продолжительное время. Помнится как родители пугали тебя бестелесным лихом, что следит за каждым твоим шагом в темноте. Надеется, что ты оступишься, дабы схватить тебя за лодыжку и утянуть в никогда не ловящий лучи света угол дома. От этой мысли ты жмуришь глаза, накрываешься одеялом с головой. Тебе тогда ещё и приходилось выключать весь свет в одиночку, а затем нестись стремглав к спальне, где твоя душонка была свято уверена в том, что на мягком блоке поролона тебя уж точно не достанут никакие злющие монстры. И уж тем более то самое лихо. …Но что если именно того они от тебя и хотели? — …Неужели и сегодня никто не пришел? Бледный Гость знает, что ты не спишь. Не можешь. Несмотря на закрытую дверь его голос звучит ясно и гулко, а в голове отдается эхом. Ты уже можешь представить как ехидная улыбка вырезает на его лице глубокие шрамы, разрывая восковую кожу только пуще прежнего. Да и звучит он довольным, чего уж тут — изредка посмеивается, то и дело хмыкает. — Одиночество преследует тебя везде и всюду, неужто ты этому способствуешь? Наверное, ему не составит труда прямо сейчас выбить дверь. Он бы без проблем пришиб тебя ею и все равно б вошёл, не думая о завтрашнем дне. Его бы наверняка  позабавило твое теперь плоское, истекающее алым тело. Быть может, он бы даже отпустил пару тройку заумных комментариев, прежде чем уйти в рассвет. Возможно, а если, а вдруг… Но вместо этого Гость лишь гладит отполированную поверхность, создавая характерный звук, от которого у тебя выступают мурашки. Рука движется продолжительно, изредка нарушая равномерность неестественным поскребыванием. Ты фактически можешь отследить направление, в котором она исследует материал, и теоретическое её нахождение заставляет напрячься. – Это почти что мило! Почти. Казалось бы, голос Лихо не может стать ещё более холодным, но именно это и произошло. Интонация упала, посторонние звуки тоже. Перед глазами встает его безразличное и ненатурально пустое лицо, которое они были в силах запечатлеть лишь когда в стенах дома ещё шептались чужие. Твои руки сжимают ткань одеяла. Тишина, агрессивно наступившая после возгласа твоего нежданного посетителя, длится мучительно долго. Он тянет её фактически специально, хочет заставить тебя только больше погрузиться в ощущение своей собственной беспомощности из которой ты не в силах найти выход. И ему это нравится, ой как нравится. Наконец, Гость решает зарокотать вновь: — Я войду. Утверждение, у тебя нет и единого варианта отказаться. Никого с тобой нет, никто за тобой не придет. Тебе лишь остается смиренно ждать конфронтации, которая семимильными шагами подступает и так и норовит сдавить тебе горло. Ты звучно сглатываешь и только больше морщишь лицо в своей ментальной агонии от которой если б не ситуация хотелось бы извиваться. Она грызет твою кожу, царапает фолликулы, вызывает чесотку, но ты не можешь поднять и одну руку. Только не сейчас. Ручка дергается раз, затем с лязгом и второй, позволяя двери отвориться с раздражающим твои уши скрипом. Тебе почти начинает казаться, что Гость себя контролирует и это его меньшая мера вежливости, но твои сладкие фантазии тут же разбиваются вдребезги от хлопка, который следует сразу же после короткой паузы — дверь ударяется о стенку позади её, подрагивает по всей поверхности, но умудряется не отвалиться от петель. От неожиданности ты на момент приоткрываешь глаза, когда твои руки инстинктивно чуть смещают одеяло от лица в сторону. Темную комнату освещает лишь короткий луч света с луны, пробивающийся через щель в плотных занавесках. Он описывает предметы голубоватым сиянием, придает им особый оттенок грусти, но все равно заставляет ярко сверкать под определенным углом. Это почти что романтично, если не учитывать аномально затемненную пасть теперь уж открытого нараспашку горнила коридора. С неё веет холодом и мертвечиной, тени сгустились в середине непроглядным смогом. Ещё немного и, кажется, она может начать поглощать все окружающее тебя пространство. Ты моргаешь, пытаясь приспособиться к освещению. О действительности происходящего тебе напоминают две белые точки где - то под потолком. Немигающие и яркие. Они приводят тебя к осознанию — у него сверкают глаза. Прямо как у дикого зверя в кустах, когда он старается незаметно выследить свою жертву. Испуганно вздохнув, твоя голова червем скрывается в недрах душных слоев ткани. Тебе хватило и одной попытки сопоставления образа, дабы он безвозвратно выжег себя на твоем хрусталике на многие годы вперед: большая часть тела Гостя оказалась укромно сокрыта в тени, но даже в такой непроглядной пелене черноты твое существо понимало, что он чуть ли не в несколько раз сгорблен, дабы не уткнуться шеей в потолок — ему всегда было тесно в стенах твоей людской обители, его тело не было приспособлено под обитание внутри, однако это, кажется, мало его чем волновало, когда дело доходило до подобных злостных шуточек. Собранные под впалым животом руки стали почти что единственной фигурой из множества, на которую умудрился попасть свет. На них он открыл для тебя вид уже до боли знакомых зеленых вен, на твоей памяти то и дело раздувающихся при избытке напряжения со стороны нелюдя. Они собрались под его полупрозрачной кожей витиеватыми узорами, добавляя ажурности. И уже дальше по счету шли пропахшие чем попало брюки, но... Тебе не особо хотелось смотреть вниз. Не в такой момент, не когда на них виднелось что-то бордовое. С твоей трусости Гость глухо хихикает, склоняя голову с мерзотным хрустом в сторону — она гнется к его плечу, прежде чем резко втянуться обратно. Совершенно не спеша он впускает себя глубже, все такими же тяжелыми шагами движет свое нелепое тело по комнате, то и дело вальяжно ставя носок на половицы. Шаг, еще один, остановка. Ему не требуется много времени, чтобы оказаться ровно посреди помещения и прямо у ног твоей кровати. Прищурив свои глазенки, белесое лицо шумно выпускает воздух через нос, почти что похрюкивая. Смотрит на тебя и только на тебя. По коже пробегает холодок. — Туше! Жаль только свет был погашен сам. Ты не отвечаешь. Лишь легонько сглатываешь в ответ, поджимая кулаки поближе к себе. Этот диалог и ситуация раздражают, но в положении ли ты жаловаться? — Однако, должен признать, у тебя неплохо получается забавлять окружающих. И даже меня. До чего же похвально! Одна из его тонких рук дергается резко и без предупреждения, мертвой хваткой цепляется за одеяло, налепленное на твое уже влажное от испарины тело, и без проблем стягивает его одним грубым движением. Вырвал чуть ли не с корнем, забрав и этот комфорт из твоей уже и так покореженной им души. Всё ему мало. — И даже она тобой довольна, чего уж тут таить. Не это ли повод для гордости? Такой простой и человеческой. Ранее теплая спальня теперь кажется тебе абсолютно ледяной, словно на улице и вовсе не происходило никакого ужаса с солнцем. В попытке вернуть себе хоть какую-то частичку достоинства, ты обхватываешь себя руками, чуть скрещиваешь ноги. И все также не открываешь глаза. Быть может, все еще надеешься, что это лишь сон. — Но мы не такие уж и разные. У нас одна кожа, одни конечности… Голос зверя мягко плывет в своей сиплой и тягучей оболочке, чуть прерываясь, когда настает время подкрепить слова. Тонкие паучьи пальцы его правой спускаются к изножью, мягко прокатываются по лакированной поверхности, а затем укладываются на твою лодыжку. Ты напрягаешься всем телом, резво вздыхая. И, пока то не видят твои очи, он это подмечает и слегка сгибается торсом вниз, вслушиваясь в реакцию. — …Иногда и желания. Ты хмыкаешь на его слова, инстинктивно вскидывая бровь. Из раза в раз, из встречи в встречу, иногда ты и понятия не имеешь что именно он пытается тебе донести. Поэтому диалог не выходит прям складным. Но дозволение отвечать все равно греет душу. Острый палец постукивает по костяшке твоей голени. В неком раздумье Гость поворачивает его и прикладывает к коже со стороны прохладного ногтя, начиная им мерно водить то вверх то вниз. Ты прекрасно знаешь, что это оставит красные полосы. И ты позволяешь этому случиться. Немного погодя он продолжает: —  Ты знаешь как ты звучишь снаружи? В замешательстве ты пытаешься ответить вопросом на вопрос, но толком не успеваешь, так как твой только начавшийся говор резко сменяется удивленным визгом: ранее чуть приятное покалывание сменяется хваткой. Гость без проблем утягивает тебя за лодыжку вниз и тут же, слегка подняв руку, подтягивает к себе, по ощущениям заставляя твой таз повиснуть в воздухе, пока спина так и осталась распластанной по матрасу. — Пока другие сидят как мыши в определенных для них комнатушках, ты везде. Средь досок, в глубине, за плинтусом. Чего ты ищешь? В моменте ты наконец решаешь открыть глаза и больше не доверять ранее комфортному отсутствию объектов по сторонам. Тяжело вздыхаешь, цепляешься за простынь, поднимаешь взгляд на того, с кем ведешь диалог и стопоришься. Его темные жемчужинки во впалых глазницах блестят весельем и злобой одновременно. Злорадство… Он злорадствует. Смеется над тобой, не признает в тебе равного и упивается этим. На это ты пыжишь носом, фыркаешь, только пуще забавляешь своего охотника. А он, в свою очередь, спешит показать своей жертве её место. Лодыжке дискомфортно, даже больно. Не только от повисшего веса, но и из-за того, что Гость её слегка выворачивает для собственного удобства. И только бог знает о чем он думает в этот момент. Тебе не понять. Но, кажется, даже такая тактильность что-то ему приносит. Интересное, развлекающее. — И даже когда тебя все покинули ты остаешься… Предельно громким существом. Он постукивает себя пальцами свободной руки по подбородку, клонит голову в сторону и щурится на тебя. Улыбка плывет, то растекаясь в оскале, то стыдливо пряча плоские белоснежные зубы за тонкими серыми губами. Из пасти веет чем-то тошнотворно сладким, иногда сплетаясь в пару со вкусом кислющего железа. — Настолько громким, что и думать тяжело. Но это и заметно… Тебе же нет дела до проходящих мимо, верно? О чем он вообще? Со звуком предельного недовольства, ты пытаешься устроить свое тело так, дабы вся нагрузка приходилась на часть, где имелась поддержка в виде матраса. Крепко ставишь согнутую в колене ногу на мягкую поверхность и жмешь кулаки, предварительно уложив руки по сторонам тела. — Изволь потешить мой интерес и ответь. Чего ты так иногда выгибаешься и скулишь как собака? Пресмыкаешься тут, оставляешь после себя шерстью мокрые пятна… Занимательная активность, однако! И тут твое тело замирает. Целиком и полностью. На лбу выступает холодный пот, внезапно иссохший рот приоткрывается в немой встряске. Он говорил… Говорит… Имеет в виду… Вопросов больше не осталось. В голове начинают подвижным составом мелькать все разы, когда тебе было банально лениво закрывать в этой комнате окна и шторы. Не пересчитать на пальцах уж точно! В поражении ты испускаешь из себя короткий выдох, точнее, даже его меньшую часть. Оставшаяся же так и остается крепко держаться в твоей трахее, крючками вцепившись в сжавшуюся от смущения плоть. Она не может позволить тебе толком что-либо издать теперь. Особенно с такими красными щеками. А из плоской же груди гостя, напротив, выходит булькающий смешок. Громкий, отчетливый, горделивый. Он ненатурально содрогается в своем ликовании, оттого чуть потрясывает захваченную в свою хватку ногу. — Не подумай, меня все устраивает. За этим и вправду небезынтересно наблюдать! Где еще увидишь как человек осознанно дерет на себе шкуру? Так быстро как сейчас твоя голова еще не поворачивалась — плетью она вернулась на место, с которого у тебя раньше была возможность таращиться. Он натурально над тобой глумится! Твои сжатые вместе брови разделяют своей складкой лоб на две равные части, а рот уже и не думает держать при себе  агрессивные возгласы. Попутно потягивая свою ногу назад, ты ругаешься на него. Поэтично так и довольно разносторонне. А Гость это смакует. Перекатывает меж своих зубов и еле заметно  движет челюстью, жует и чавкает. Рука с подбородка все в таком же медлительном темпе отклеивается от его липкой кожи и вместо прежней позиции теперь подушечками укладывается тебе чуть выше колена. Обведя округлую чашечку, концы его пальцев начали уверенно заходить дальше, щекотливо натирая кожу уже в направлении внутренней части бедра. — Я почти счёл это за приглашение. Ты давишься на своих оскорблениях, вместе с ними давая вылететь наружу очередному потешному звуку приглушенной направленности. Из раза в раз. Берешь и подкармливаешь. Делаешь все так, как он хочет. А что насчет тебя? Стыд, обида, злость. Так ли они были важны? Ты чувствуешь, как капля липкого пота стекает по задней части твоей ноги. Вгоняешь ногти в мягкую платформу, ёрзаешь на ней, но отнюдь не в отсутствии уюта. В нетерпении. Как бы то ни хотелось признавать, а этот обмен любезностями взаимный. Взаимен и интерес. Ты дергаешь уголками губ, опускаешь глаза вниз. И есть ли смысл тогда себя обманывать? Немного погодя, ты ему отвечаешь. Спрашиваешь что дальше, украдкой посматривая на его влажное от жира лицо исподлобья.  И, в кульминацию этого спектакля, малость движешь бедрами в его сторону, почти что случайно. Кожа с лица твоего посетителя слегка ниспадает вниз и разглаживает морщины, когда ранее дикая улыбка успокаивается. Он исследует тебя. Без слов его рука обхватывает мягкую плоть твоей ляжки. Сжимает, едва ли до боли. Такой туше тяжело контролировать то, какой силой он владеет. Особенно с таким хрупким экземпляром прямо на корне ладони. Не то чтобы это было удивительно. Бледный Гость молчит, долго и кусаче. А затем лишь небрежно спускает с уже измученной вовсю ноги свои клешни, заставляя твой таз наконец соприкоснуться с поверхностью. Только после этого ты понимаешь насколько много влаги собралось на твоей пояснице. Да и на теле в принципе. Тебе хочется подвинуться, уложить свои чуть затекшие ходули на мягкое, но вместо желаемого ты быстро оказываешься в клетке из рук, которая опускается над тобой с тошнотворным хрустом. Сперва он не встает на колени, лишь сгибает тело пополам, заставляя тем самым обернуться суставы под кожей вокруг своей оси. Кажется, ты даже можешь уловить резиновый звук тянущегося во все стороны эпидермиса. Он буквально трещит по швам. И нависает над тобой. Все в такой же нестандартной манере и с великой насмешкой. Рассматривает тебя как нечто маленькое и жалкое, пока сам упивается в своем превосходстве. Ты чувствуешь как тяжело, но в то же время невесомо он дышит. Это почти что похоже на пародию процесса, её хорошую имитацию. Спертый воздух выходит из полупустой груди бледнолицего гулом, характерным весом обкладывает тебя со всех сторон. Душно, бежать некуда. И ты не движешься. Возможно, это спасает от тошноты. — Иногда я чувствую, как моя кожа пульсирует. А он все достает диалог из ниоткуда. Ты замечаешь как твоя кровать начала прогибаться — Гость ставит свое угловатое колено на белую простынь, окропляя её грязью и различной другой запекшейся мерзостью; движет в сторону, размазывая эту скверну повсюду. Наверняка после этого все белье пойдет на выброс. Аки паук бледное существо маневрирует своим несуразным телом в пространстве так, что в какой-то момент оно начинает закрывать тебе весь обзор. Перед глазами стоит лишь мертвая органика, наполненная трупным ядом и виднеющиеся сквозь тонкую наружную оболочку кости. — Она извивается изнутри, заставляя меня испытывать… что-то. Больше человеческого. Гораздо больше. Ты почти пропускаешь момент, когда его лицо теряет все эмоции. Но Гость решает эту проблему сам — отвратительно сворачивает шею вниз, отчего ваши носы почти соприкасаются. К тебе приходит мысль, что он мог бы без проблем лишить тебя жизни прямо здесь и прямо сейчас. Изорвать на тысячу красных лоскутов, свернуть твое тело несколько раз в разные стороны, втиснуть его в трубы или очень грубо и сердито отделить голову от туловища без прикрас — только назови что нравится. И ведь ты не можешь даже вычленить что именно витает в его мутных глазах: жгучая злость кружится в вальсе с абсолютным безразличием, и оба чувства находятся в данном темном зале именно по причине существования твоей персоны. Вместе с тем бледнолицый покачивает своей макушкой, перебирает плечами и давит взглядом, усиленно поддерживая постоянный зрительный контакт. Фактически пытается прожечь в тебе сквозную дыру, и кто уж знает чего ради. Твоя голова вжимается в плечи в легком дискомфорте. — Оно благоухает живостью и наполняет изнутри. Как это делает с вами тепло. Его глаза раскрываются до предела, а вровень за ними медленно следуют разодранные уголки губ. Поднимаются уже в который раз, тянут и оголяют кровоточащие десна с отсутствием цвета. — Все вы теплые. Податливые. Движение сбоку не оказывается обделено твоим вниманием. Сопровождающееся неестественно мягким и чавкающим стуком, оно мелькнуло где-то в районе его отсутствующего брюха, с левой стороны. Юркое и неуловимое, твои глаза не могут толком сфокусироваться. Несмотря на все рвущиеся с горла слова о данной аномалии, от неё тебя быстро отвлекают массивные руки Гостя, когда он свалил всю опору на свои костлявые бедра и голени, сверля тебя взглядом. Одна из ладоней опускается на твое тело с притворной нежностью, обволакивает по форме изгибы, мягко следует их направлению вниз и легонько давит, как бы предотвращая любые попытки побега. Это даже слегка смешно, зная твое положение дел. Ты выгибаешься в её вечную прохладу, почти что на автомате, и на момент тебе даже кажется, что ритм его дыхания маленько меняется от сия действия. Но переводить данную мысль в гласные себе дороже, а потому ты лишь прикрываешь глаза от приятной тактильной сенсации, которой он соизволил тебя наградить. Белесая оболочка молчит, с придыханием сладострастной гнили наблюдает за твоей реакцией и вжимает серую руку в мягкую органику. Почти что впитывает из неё все тепло и, когда обычного прикосновения становится мало, без промедления переходит к хватанию. Резкому и эгоистичному. Ребра, талия, укромное место на тазовых костях — все из этого он щупает, гладит, вкушает. И все никак не отводит взгляд от тебя. Не моргает и не желает вылезать из твоего личного пространства. Когда воздуха между вами становится совсем мало, твоя длань ответно поднимается и решает приложиться к чужой груди в попытке сдвинуть мертвую тушу. Ты твердо ставишь её углом, начинаешь давить, но вместо желаемого эффекта лишь видишь как она проминается под плоскостью руки. Богомерзкое зрелище! На ней даже остается отпечаток, который после обрыва контакта — кисть отдернулась сама, ты не можешь ничего с этим поделать  — тут же приступает ровно также противно и гадко набирать свою форму обратно. Его кости начинают тереться меж собой и дребезжать — Гость расходится в новой порции едкого смеха, закатывает глаза к потолку и скалится, почти что постукивая зубами. Твоя все еще ошеломленная от прежнего опыта конечность тут же оказывается перехвачена им на полпути и сжата. Он не чувствует сопротивления, тянет запястье на себя и выворачивает его так, чтоб ему оказалась доступна мягкая внутренняя часть твоей ладони. Уже её он приближает к своему рту и обдает неестественно теплым воздухом, выходящим из ноздрей чуть ли не со свистом. Ты шумно сглатываешь, тараща на существо свои глазюки. И в ответ на это и его зрачки сходят с вершины взгляда, перекатываясь в твою сторону. Пристально глядя на тебя, Гость решает разинуть свою темную пасть: из восковых недр блеклого пространства вываливается синюшный орган — распухший и причудливый, похожий на человеческий язык лишь формой. Немного погодя, он с хлюпающим звуком прикладывает его к твоей руке; сначала лишь для неподвижной  сенсации, а затем уже и для полноправного движения вверх. На коже он жутчайше холодный и склизкий, плотный слизняк, который беспардонно норовит оставить после себя вязкую дорожку загустевшей слюны. Бледное лицо медленно водит им по углублению, чуть причмокивает кончиком там, где понравится и, наконец, идет выше и нахально забирается в промежуток между средним и безымянным пальцем. Не прерывая зрительный контакт он обводит языком один из отростков на твоей руке и проходится им по всей его поверхности, окрашивая область в странный мутный цвет. Ты еле заметно содрогаешься и от этого Гость шумно вдыхает. Его трясет от его же искореженной радости. — “Трагедия и наслаждение всегда вместе”, ты так не считаешь? Неуверенно пожимаешь плечами на очередной несомненно красивый, но с первого взгляда для тебя бессмысленный вопрос. Все равно любой ответ наверняка приведет к одному исходу. Твой партнер на это гулко хмыкает и отпускает слегка покрасневшее от его мертвой хватки запястье, язык ленивым щупальцем закатывается обратно. Гораздо интереснее было теперь поставить только освободившуюся  руку в пару с другой, что все так расслабленно и пребывала на твоем грешном теле. Его фигура в понимании чуть разгибается обратно, давая существу больший обзор. Он склоняет свою темную голову над твоим туловищем и укладывает лапы на каждую из грудей. Напрягаясь, обводит по форме и в стороны, следит за искажением складок одежды. От этого зубастая лыба слегка уходит вглубь черепа и за прослойку кожи. Демонстративно задумался. Он шуршит тканью, потягивает ее и заставляет жалостно скрипеть, пока перекатывает между подушечек пальцев. А затем, даже не поднимая глаз, Гость в мгновение ока нелюбезно рвет на тебе твой любимый верх, оголяя торс с середины. Естественно, ты оскорбленно восклицаешь и, естественно, он не отвечает. Содрогается всем телом при виде разгоряченной плоти и на этом все. После этого нововведения, бледнолицый заостряет свое внимание на сосках — свои у него отсутствовали, это было легко приметить невооруженным взглядом еще когда ваши взаимоотношения касались только напряженных встреч около двери. Он накладывает свои спицы из пальцев на ареолу, тестируя сенсацию. Деликатная кожа аккуратно переминается под его касаниями — и ты в смущении отводишь голову в сторону. Кончиком ногтя он дотрагивается припухлой формы, с интересом наблюдая как она медленно приподнимается из-за стимуляции извне. Из глубины венозной глотки выходит удовлетворенное бурчание. Это, мягко говоря, странный интимный момент между вами двумя. Тем не менее, он являлся в сущности одним из самых смиренных на данное время. Хотя бы обошлось без валяния тебя в пыли с загрязненного чем попало пола. Однако Гость все равно не планировал долго задерживаться на одном месте — не когда ты так молчишь, обделяя его столь желанной для него симфонией из твоих стенаний. Его брови сводятся домиком, приводя в движение и активную кожу. Хочется большего, хочется увидеть из чего ты состоишь, разобрать это на маленькие кусочки и реконструировать в неправильном виде. Будешь ли ты звучать схоже с тем, что вырывалось из тебя несколькими ночами ранее? Словно душа выходила из тела, и ироничной причиной тому было отсутствие людей в доме. Кажется, тебе даже нравилась эта обволакивающая стены тоска. Она позволяла залезть глубже, привести себя к критической температуре. Тогда Гость смиренно стоял за окном, наблюдал и с каждым новым твоим безобразным движением теснился к стеклу. Руки давят в раму, дыхание вызывает испарину — в своем удовольствии тебе было абсолютно наплевать на треск со светлой стороны комнаты. И это увлекало. Ему не понять что чувствуют люди. Он знает обычаи, знает устои и отлично учится новому. Копирует одно и приводит к совершенству другое — на то он и перевертыш. Тебе стоило знать, что двери созданы именно для того, чтобы не впустить внутрь зло, подобное ему. Гадкое и неспособное на сочувствие. Но Бледный Гость уверен, что даже если бы это и отложилось в твоей ветренной голове, то тонкая прослойка древесины, сперва так отчаянно державшая его снаружи, все равно рано или поздно бы радушно открылась его темному лику, сольно благодаря тебе. Как сейчас ты радушно открываешь перед ним ноги. Чужая голова жутковато падает вниз, прямо к твоему солнечному сплетению. Ты почти что можешь увидеть вывихнутый шейный отдел. Замерев, таишь в себе дыхание, пока на тебя стелятся томные вздохи со стороны. Гость опускается до конца и трется о тебя носом, шумно вдыхая запах, пробуя его на вкус. Вместе с этим все того же своеобразного вида язык в нетерпении вываливается из его челюсти и здесь. Влажный, медленно вбирающий в себя тепло, он почти вырисовывает на твоей грудной клетке что-то своими хаотичными движениями. Тебе точно понадобится душ после этого. Гость ведет холодную дорожку, не прерываясь, упиваясь неторопливо идущим процессом: глаза закатились настолько сильно, что большая часть их теперь состоит из ослепительного белка, на неровных буграх его рта ты можешь приметить пару тройку слипшихся к подбородку нитей слюны; шея донельзя напряглась, выделяя пухлые, пульсирующие скверной, вены, а что уж тут говорить о звуках… Он весь хлюпает, из глубины груди слышен отдаленный рокот чего-то абсолютно не людского, а со рта сходят явно радостные хрипы. Руки, ранее бесцельно сжимающие в себе остатки ткани, вдруг ныряют к низу и хватают тебя за бедра. Ты ойкаешь, даже дергаешься, но Гость слишком занят своей маленькой мерзкой активностью, чтобы заметить это. Фигура сгибается втрое и сползает по удобству назад, лишь бы прочувствовать мягкость живота зубами. Видных меток он не оставит — в том не было нужды, а вот предупреждение — вполне. Подобравшись к твоему лобку, он ставит влажный подбородок на ближайшую кость, тяжело выдыхая из себя весь накопившийся кислород. Улыбается криво, прикусив не до конца залегший язык меж своих белоснежных пластин. — Что ж, позволь мне вычленить из тебя все грешное и нелицеприятное, милая хозяюшка. На это же шла твоя надежда. Невольно краснеешь, понимая, что это не вопрос. . . . И вправду, на то и был рассчет. Ему так или иначе приходится выпрямиться и спустить взгляд на район твоего паха. Там уже вовсю красовалось постыдное пятно влаги, которое накатывает на него волну заливистых смешков. На это ты закрываешь лицо руками и громко негодуешь, только пуще усугубляя свое положение, ведь вместе с тем повышается и громкость чужого сотрясания легких. Крючковатые пальцы все равно залезают за резинку твоего белья. Это останавливает в тебе все возгласы эмоций, ты не в силах даже толком вдохнуть. Однако и моментное отсутствие накаленного барьера из хлопка все равно вызывает реакцию — на автомате твои ноги пытаются закрыться, но Гость без проблем останавливает это предплечьями рук, приблизившись к твоему телу как препятствие. Ты не видишь его реакции, но явно можешь услышать максимально лукавую усмешку в протяжном “У - у - у - у…”, которое в какой-то момент даже приобрело окраску укора. Словно тебя обвиняют в чем-то, но с невероятной лаской. …Чего нельзя сказать о конечностях, что сначала в своем исследовании приподняли ткань исподнего, а затем c жестокостью школьного задиры вдруг отпустили ту, давая прилегающей к ней резинке шлепнуться о мягкое место. Он понимающе кивает на все твои слова негодования, словно это не было деянием его рук, как и последующее: подобно верху, твой низ оказывается без проблем  растянут в разные стороны. Несмотря на твои протесты, с громким треском трикотаж расходится надвое, теперь уж оголяя тебя до конца. — “Ночью хочется звон свой спрятать” — такое мягкое, почти забавное. В измятой постели ты стелишься перед ним красочным полотном, в коем он находит для себя занимательную историю о человеческой грязи, извращенной похоти сердца и ликующей вниманию плоти. За этим он и пришел, а с тебя за такую любезность без крови лишь требуется благодарность, но уж какая — загадка. Быть может, за это платить ты будешь сразу после, однако сейчас твой мозг и в помине не имеет подобной в себе мысли. Гость сидит ровно промеж твоих ног, в коленях поджав под себя икры. Жаль только, что даже в таком свернутом положении они свисают с кровати. Ему здесь тесно, этого стоило ожидать, но данный факт все равно нервирует. Все же, тебе ещё не приходилось узнать какова у вас реальная разница в росте — заходить за крыльцо ты отказываешься. Зато остальное познается в сравнении: если ты можешь закрыть свои половые губы лишь целой ладонью, то ему хватает и трех фаланг. Это выяснилось только что, а точнее — когда любопытство вновь заиграло в бледном теле. Он любовно очерчивает твою наружность, наслаждаясь резвым подрагиванием принадлежащего ей таза. — Ты действительно можешь удивить для человека. Такая откровенная пошлость! Бесчестно, как тебе и подобает. Он опережает тебя в ответе, перебивая мысль своими жилистыми пальцами: двое из них медленным движением вверх собирают на себе клейкий след твоего возбуждения. В процессе он якобы случайно задевает уже болезненно набухший бугорок, причем только лишь для того, чтобы вновь посмотреть как ты изо всех сил стараешься держать голос и прочие особенности чувствительности при себе. Получается плохо, а особенно тому не поддается вечно норовящее извернуться тело. Перебирая прозрачную жидкость между придатков, Гость поднимает бровь в забаве. Знает, что ты наблюдаешь за ним сквозь щель в ладони, а потому показательно подносит орошенные смазкой пальцы ко рту и всего лишь спустя момент обволакивает те своим темным языком. Усиленно глядит в сторону твоего лица и смеется глазами. По поверхности кожи бегут мурашки. Но в этот раз он тебя величаво щадит — пытка стыдом долго не продолжается и Бледный вновь дает своей руке упасть на твои влажные складки. Первым делом в ход идет средний палец, тестируя: он аккуратно входит в плоть и оглаживает её изнутри, пару раз воспроизводит один и тот же короткий толчок ради эксперимента, заставляя  выгибаться в пояснице. Держать в себе звуки становится все сложнее, а потому ты с неохотой отрываешь руки от своих пылающих алым щек и вместо них сжимаешь простыни. И почти что выдаешь из себя первый стон. Почти что. Но Гость предельно терпелив, он не видит проблемы в протяженности. Тебе стоило несколько раз подумать, прежде чем пытаться тягаться с подобной тварью. Он делает это не столько для тебя и твоего удовольствие, а сколько для удовлетворения своего больного чувства увлеченности. Раз за разом производит одно и то же механическое движение, стараясь зайти глубже. Даже если уже некуда, даже если чувствуется твой предел. Подушечка вдруг задевает ребристую местность, выбивая из твоих легких короткое мычание. Он тестирует произошедшее в такой же манере, проезжая по текстурированной поверхности вновь и вновь. На это ты активно отвечаешь различного рода звуками с целой вариацией тональности и едва ли не закрываешь глаза. И Гость продолжает. Наверное, тебе могло бы показаться, что он будет далеко не таким снисходительным, не в постели уж точно. Тем не менее, хотя несправедливость и была ему привлекательна, гораздо смешнее было посмотреть на то, как ты захлебываешься в желаемом, предоставленном тебе сверх меры. Поэтому он не останавливается, играется с темпом и степенью нажатия. А затем, на момент прервавшись, вдруг запускает в твое лоно и второй отросток. Ты охаешь в удивлении и содрогаешься грудью, таким образом почти что негласно нахваливая бледнолицего. Сенсация по меньшей мере в своем понимании интересная, особенно учитывая то, насколько сильно внутри гнутся его пальцы в себя, то и дело норовя сложиться к прилегающей к ладони фаланге. …Но ты не соврешь, если скажешь, что конкретной стимуляции не хватало. Вязкие влажные звуки то и дело бесстыдно напоминают о своем существовании в твоем нижнем регионе. Не помогает в этом и то, насколько размашистые движения совершает рука существа. Из тебя даже единожды выходит что-то, схожее с поскуливанием и ты можешь отчетливо прочувствовать на себе то, насколько сильно и резко дернулась вперед его бледная конечность. Наслаждается ведь. И ты тоже. В своем беспамятстве одна из твоих ладоней, больше не выдержав шершавого ощущения простыни, начинает бесследно искать органику. И, к счастью оно или нет, находит ту около бедра и рвано вцепляется. Запястье Гостя никак не нагрелось за все время и это приятно ощущалось в контрасте с твоим пылающим покровом тела. Ты сжимаешь его до предела — знаешь ведь, что ничего это не даст. Но вопреки всем твоим ожиданиям, он приостанавливается, замедляя темп до исключения медлительного. И издевательски усмехается, животно скалясь пока его челюсть еле заметно движется, давая зубам щелкать и скрипеть о друг друга. Ты невольно поддаешься тазом вперед. Под мягкие вздохи Бледный Гость учтиво и почти что нежно принимает решение оставить твои внутренности в покое — вытаскивает склизкие придатки и проводит ими меж складок, без промедления укладывая их на набухший клитор. Но взамен теперь он принимается мучать тебя нечто новым: давит на округлую форму и почти что недвижимо обводит ту кругом. Тебя начинает трясти. Его силуэт заворожен твоей дрожью, проявление которой приумножилось в несколько раз после смены активности. Извиваешься змеей, ломаешь себе ребра в полумостике, ударяешься коленями в судороге о чужие предплечья — к тебе с опозданием приходит осознание того, что темная голова виснет прямо над твоим сморщенным лицом. Дикая морда выдыхает в тебя тяжелый воздух, таращит свои глаза. Занимает абсолютно весь обзор. Тебе остается лишь жалко и безбожно стонать почти что в его рот по мере увеличения скорости стимуляции. Грубо и мягко, точно и небрежно: он пробует все. Ищет для себя в скомканной куче наиболее приятное звучание, пытаясь чуть ли не вырвать его из твоих легких. …Вполне возможно, даже сдерживает себя и свои челюсти от невежливого знакомства с твоей яремной веной. Было бы легко сейчас залить все красным и добавить цвета твоей скучной комнате, но какое в том веселье? Он и так с тобой безжалостен. По незнанию или же умышленно — ты сказать не можешь. Все же, работающие над твоим наслаждением пальцы вобрали в себя все эмоции и разделить их уже не предоставляется возможным. Он неумолимо трет, вызывая даже и в своей руке невольные сотрясания. Тебе не нужно много времени, чтобы ощутить уже знакомое потягивание в районе низа живота. То бурлит внутри и бьётся птицей, ты зажимаешься с судорогами. Медленно, но верно оно начинает набирать в своей интенсивности обороты.  Ровно как и движения в твоем нижнем регионе ранее. Прикусываешь губу и дерешь его резиновую плоть запястья в клочья по мере накопления чувств. Все становится до звона в ушах воздушным и блеклым. Ты уже не слышишь себя — шумное пыхтение гостя если и не сливается по тональности с твоими охами и ахами, то превосходит их громкость уж точно. Зажимаешь веки, более не в силах выносить навалившееся на тебя давление и судорожно запрокидываешь голову к плечу; даже без точного понятия стараешься заглушить все самое нелицеприятное, пока твое тело изливается хаотичными движениями. Один из пальцев случайно заходит внутрь с вульгарным “чвоком”. В конечном итоге комок тепла раскалывается и принимается растекаться внутри тебя, наполняя даже самые забытые углы дофамином. Ты наконец раскрываешь целиком, даруя Гостю все свое самое сокровенное. И он ликует, в знак принятия оставляя на твоей груди капли слюны. — Прелестно, до чего прелестно! Его сдавленные слова и смех отдаются в голове эхом, проникая вглубь и цепляясь за стенки своими беспокойными корнями. Ты не сможешь впоследствие отделить это от себя. Постепенно, с остановкой тряски, твоя грудь успокаивается, ровно как и отошедшее на свою прежнюю позицию чужое дыхание. Вернулся, поди, для последующего развлечения. И так оно и было: обхватив своими голодными лапами плоть твоих бедер, Гость раздвигает тебе ноги и с непомерным интересом принимается глядеть на твое румяное лоно, оценивая степень влаги на поверхности довольным гулом. У тебя не хватает желания и сил шевелиться — ты все еще переводишь дух, а потому позволяешь Гостю делать с твоим телом все, что ему вздумается. …Не то чтобы это имело значение. Он прикрывает веки и весь напрягается, большим пальцем правой руки разминая твою липкую от пота кожу. Думает, делает выбор в огромном множестве развилок. И вскоре решает. В этот момент ты расслабляешься, даже и не думая двигаться. Пялишься в потолок, делая мягкие короткие вдохи — пребываешь в сладком блаженстве. На лице даже выступает улыбка, когда ты решаешь прикрыть глаза тыльной стороной ладони. Гостеприимство и впрямь оправдывает себя, м? И мысль сохраняется ровно до тех пор, пока тебя вновь не начинают грубо передвигать в пространстве. Вскрикиваешь, но не противишься. Схваченный таз поднимается вместе с твоей нижней частью тела вверх, позволяя ногам свободно болтаться на весу. Ты почти что делаешь кувырок назад, но к тебе вовремя поспевает твоя опора — вся часть ниже поясницы оказывается приставлена к чему-то ребристому. Мотая головой, пытаешься сориентироваться: дышать тяжело из-за диагонального положения в воздухе, часть ляжек и икры мертвым грузом висят на угловатых плечах, а пах находится… прямо на уровне рта ехидной твари, что сейчас твердо удерживает тебя за талию. Разгоряченное дыхание бьется о промежность, вызывая вспых багрянца по всему твоему лицу. Наверное, теперь эта бледная харя сполна может ощутить то, насколько сильно кроет мурашками всё твое существо и нутро в том числе. Впрочем, он молчит, а оно и к лучшему. Не спрашивая тебя, Гость прикладывается своими тонкими губами к мягкому органу, звучно его целуя. В такой позиции ты еле-еле можешь двигать конечностями, но, несмотря на это, все равно умудряешься резво подтянуть уставшую ладонь к себе и вцепиться в нее зубами — чувствительность все еще не вернулась в свое прежнее состояние, твое тело в очередной раз одолевает назойливый трепет. Что-то в тебе хочет вылезти наружу от сего ужаса, но, даже зная все риски, желание быть залюбленным маленьким человечишкой в тебе преобладает. Смешно, это правда забавно в самом доброжелательном плане из всех. Тебе тут хорошо, в этом нет лжи. На коже бушует пожар, а очаг его дышит прямо посередке твоего лба. Тебе горячо, чересчур горячо. Если бы не явная ночь на дворе, это можно было бы сравнить с безрассудным выходом на улицу под мертвое солнце. Кажется, ты начинаешь понимать того тучного мужчину, что так старательно пытался влезть к тебе в ванную. Его же тело в следующие дни и объявилось на линии электропередачи. …Ты не хочешь думать о том, как и кем конкретно то было сделано. Вздернутый нос потешливо сталкивается с не успевшей скрыться за капюшоном формой, пока Гость усердно тестирует тебя на вкус; и оттого ты чуть ли не хнычешь. Внутри все бьется яркими вспышками, балансируя твое сознание между блаженством и щекотливой агонией. В свое больное пристрастие к  человеческому он погружается с головой, причем буквально: обтирается о промежность лицом, языком терзает деликатную кожу в промежутках, а руками то и дело дергает твое полуболтающееся тельце к себе, поближе и потуже. В этом нет и толики прекрасного, лишь зачатый в грехе и пакости чистый блуд. С настырностью дикого зверя он вкушает тебя полностью, мерзопакостно причмокивая и чуть ли не похрюкивая от удовольствия. От пальцев на животе больно тянется плоть. Когда мышечный орган из полости рта голодно погружается в лоно, тебе начинает казаться, что твоя комната плывет в зное. Будь то от недостатка кислорода вследствие такого неловкого положения в пространстве или же от переизбытка чувств. Твои ноги жалобно подергиваются на его трапециевидной части шеи, но уже вскоре им приходится напрячься, пытаясь удержать себя покрепче: из забытья тебя выводит ощущение чего-то хлюпающего по стенкам внутри. Оно огибает каждую неровность, движется из стороны в сторону, так и норовит залезть в самые укромные места, о существовании которых и ты понятия не имеешь. Дергаешься, грубо вздыхаешь, обжигая свои легкие порцией такого нужного тебе кислорода. А Гость, не обращая на то внимания, с превеликим блаженством мычит тебе в пах и тут же обхватывает всю прилегающую к нему нижнюю часть тела в своеобразном объятии, плотно сминая кожу и кости. И была в том некая нежность, что заставила твою милую душонку дернуться в экстазе. В груди клокочет нечто мягкое, отвечаешь в пустоту нытливым стоном. Он налегает на тебя все плотнее, все туже, завороженный чем-то внутри. Давит щекой на самую чувствительную точку тебя, то и дело отрадно проводит по ней корнем своего мокрого органа вкуса, но явно не по знанию. То показывает редкое сжатие челюстей на мягком, вынуждающее твое тело трепетать в силу своих возможностей. По краям глаз выступают крохотные прозрачные бусины — тебе слишком много и мало одновременно, но отнюдь не плохо.  И кто уж знает что именно нашло на это сотканное из чего попало белесое нечто? Ему не подходят ни это лицо, ни кожа, ни вены. И уж точно не то, как развратно он вытягивает из тебя совесть. В голове агрессивно толпятся мысли, ты на пределе. Однако повторно достигнуть пика у тебя не получается — широкий рот отлегает быстрее. Язык, все такой же плоский и пухлый, но теперь донельзя длинный — будто он и не принадлежал утробе его рта ранее — чуть было не с пузырями отходит от твоего низа. Бледный Гость облизывается и собирает с вялой кожи подбородка излишки сырости, созданной при помощи смешения ваших телесных жидкостей. На данный момент ты этого не видишь — ватная голова перекатывается с одной стороны на другую. Он же, в свою очередь, имеет на тебя прекрасный обзор, а потому от него не медлит сойти очередная насмешка. И это, о чудо воплоти, каким-то образом умудряется привести тебя в чувства. Ты недовольно бурчишь что-то себе под нос, лениво подымаешь руку и трёшь переносицу, а затем переводишь на его нахальное рыло мягкий взгляд, предварительно подперев свой торс на локтях. Со своим кривым-косым выражением лица существо так и держит в объятиях твои бедра — за столь короткий промежуток времени они успели сползти с костлявой туши. Не движется, но следит зрачками. — Просторная, однако, у тебя кровать. Начинает говорить медленно и размеренно, словно он только что не дичал от твоих складок. Ты подмечаешь одинокую каплю, кажется, пота на его гладком лбу. Что-то новое. Неужто он подвержен и такому? Бесспорно, природа сия явления была для тебя интересна. Хотелось засунуть руки в это по локоть, да погрузить туда свою светлую голову без лишних слов. Захлебнуться. Но, к счастью то или нет, неприятная симфония из звуков скрипучих суставов отвлекает тебя от данных мыслей. Темная голова приходит в движение, а вместе с этим твои ноги мягко плюхаются на матрас после потери подпорки. — …Было бы очень грубо не разделить её с кем-то, не правда ли? Шумно сглатываешь, подтягивая плечи к голове. Значит, уходить он не собирается? Это меняет все, очень меняет. На его легкий перевес груди к твоим коленям ты чуть отъезжаешь назад, разминая под собой ткань. Непроизвольно, даже случайно. Гость расслабляет шею, свешивает свою голову ниже и твердо ставит одну из ладоней вперед. Выжидает реакции, прямо как на охоте. И твой ход повторяется: тело вновь слегка отодвигается назад, ближе к подушкам. В груди расцветают благоухающие бутоны предвкушения. Подыгрываешь. — Это тело… Знаешь, с недавнего времени я начал замечать в нем предельно занимательные реакции. Ты не имеешь понятия прямо ли к тебе он обращается — или имеет в виду исключительно себя. Вполне возможно, что оба варианта верны. А ты так и продолжаешь передвигать свои телеса назад в такт его дребезжащим костям. Он не отстает, монотонно переставляет конечности и тянет свое особое выражение, что нельзя было даже улыбкой назвать. — Оно дышит жизнью подобно твоему. Твои лопатки уперлись в раму кровати. Конец. Некуда больше двинуться. Его длинное и непропорциональное тело, все также растягивая эту своеобразную игру, медлительно доходит до конца; лишь тогда он позволяет бледным рукам грубо и с глухим шлепком схватиться за изголовье в единый момент. Ты даже не успеваешь понять с какой скоростью это произошло, только вздрагиваешь от чересчур резкого звука, морща лицо. Ну и театральщина. …Тем не менее, тень сверху быстро сбавляет твой пыл и стирает с лица гордую уверенность — Гость нависает над тобой, тараща ненатурально белесые орбы глаз. — Впрочем, глотку мне от него так не дерет. Забавно… Даже тут не упускает шанса ткнуть носом в твои естественные реакции. Ты хмуришь брови, сводишь ноги вместе и еле заметно вжимаешься в кровать, поднимая подбородок немного выше, чтобы удобно было смотреть твари в лицо. Одна из его скрюченных пястей плавно вздымает в воздух. Ею он вальяжно, то и дело перебирая пальцами, жестикулирует: сперва на некоторый промежуток времени приставляет указательный к твоей шее с легким давлением, а затем перенаправляет его на себя, движет им вниз по грудной клетке, постукивая по выпирающим ребрам. Это ощущается предельно кокетливо и в поддержку ты одобрительно хмыкаешь, наблюдая за сим действом. Совой поворачивая свою застывшую голову, Бледный Гость продолжает движение вниз, обводя свое тело по рельефу. Место меж ребер, впалый живот, тазовая область с прозрачной кожей — пока ладонь идет, он оборачивает её по часовой стрелке, чтобы впоследствие сжать великоватый для него край брюк. — Позволь продемонстрировать. Ткань начинает съезжать без особых проблем и даже препятствие в виде заостренных подвздошный гребней не сильно тому мешает. У тебя в голове вдруг пролетает мысль насчет того как данный предмет одежды вообще на нем держится. Но ты тут же забываешь об этом — на глаза показывается серушная плоть, целиком поглощая твое внимание. Ровно как и все остальное тело, его пах усыпан вычурными узорами из чернеющих вен. Кожа гладкая и на себе несет плавный градиент гаснущий в серый с темным оттенком; в такой темноте она чуть ли не блестит. Теперь пришла твоя очередь выглядеть завороженным человечишкой. Из волос же можно выделить только их явное отсутствие — один из немногих признаков нелюдя, ты это помнишь, но это все равно заставляет твою челюсть приоткрыться. В своем положении он умудряется стянуть брюки примерно до середины длиннющих бедер. Ты коротко вздыхаешь, хлопая глазами. Перед тобой он предстает в нагом великолепии, горделивый и полный достоинства. Зрелище жуткое, а для некоторых даже ужасное, но ты не можешь отвернуться, не позволишь себе же. В его промежности нет и намека на нечто нормальное: в месте, где привычно находятся половые органы, красуется гладкая поверхность кожи, разделенная на две половины еле заметной полоской на ней. То бы вполне можно было назвать даже губами, если бы не почти что абсолютная плоскость и… копошащаяся в ней чернота. Объемная, склизкая. Странного вида отростки то и дело показываются наружу, отгибая кожные лоскуты и ерзая по гладкой поверхности. Ты понимаешь, что за внешне разделенной областью стоит целая полость; а в подтверждение тому краем глаза замечаешь движение и следишь за темной массой, что сейчас лишь показывает свой кончик. — Вожделение и страсть и вправду вызывают привыкание! Даже можно понять почему вы так старательно жметесь к друг другу ночами. Рукой Гость оглаживает внутреннюю часть своего бедра, заходя пальцами на промежуток между пахом и ляжкой. Маленькие щупла принимаются трепетать и хвататься за тугую поверхность, разводя складки неживой кожи по сторонам: заостренная форма пытается выйти наружу. — …Но тебя подобные союзы удачно обходят стороной, да? Печально, ничего не скажешь. Из углубления с характерным хлюпаньем постепенно показывается нечто продолговатое и влажное. Оно продвигается вперед неторопливо, оставляя после себя тонкие нити черной смазки. Изогнутый вниз и не имеющий явных черт гениталий орган утаскивает за собой парочку темных щупалец, что в момент стремятся обвиться вокруг. И, подобно своему хозяину, он лишен цвета — глубокий свинцовый оттенок распределен по всей его кривой длине. Ты не можешь перестать пялиться и это слышимо отражается в твоем ослабевшем от сия вида дыхании. Подушечками захватив часть тонкой кожи, Гость тянет этот сегмент в сторону, оголяя свою суть только пуще прежнего; его пах единожды толкается вперед в воздухе и оттого тонкая мышца на бедре заметно напрягается. Он сдерживается. Удивительно. И тебе на это надо как-то ответить. Придумать, сказать, направить. Стоит ли тебе двигаться? Или пытаться потрогать? Стоит ли вообще реагировать? Неловкая пауза повисает в воздухе — он ждёт твоего вердикта насчет всего этого, хотя наверняка значения тому и не придаст: просто интересно посмотреть как ты будешь искать заключение с паникой в глазах, не более. Пока ты молчишь, старательно ища в себе силы и правильные слова, Гость гнет свою грудную клетку с отвратительным хрустом вниз и приближается к тебе, не сводя своей худой конечности с изголовья. Излишне широкий и костлявый торс гладко опускается на твой, позволяя вашей коже соприкоснуться — он не пытается выгнуть спину, а показательно тянется и ломает свое тело, чему бы позавидовал любой гимнаст. На момент установив головы на одном уровне, существо лукаво щурится и выдыхает через нос в твое лицо, шумно и со странной эмоцией. Это сбивает твой мыслительный процесс, на что ты отвечаешь недовольным ворчанием, смешавшимся с мягким звуком смущения. А он так и не останавливается, движет дальше и, в процессе ласково боднувшись лбами, ртом чуть ли не жмется к твоему уху. Пыхтит, заставляет мурашки бегом нестись по спине. — Я дам тебе совет: “Мне известно с кем ты спишь, о чем ты врешь,” Его жилистая ладонь, ранее находящаяся около паха, стелится на твой живот, пройдя меж бедер. На ней ты можешь отчетливо почувствовать испарину… или же нечто более склизкое, противное. Он раскрывает ее, позволяя пальцам закрыть почти всю мягкую область. Гость противно вздыхает, раздувая ноздри. — Но не то чтобы это имело значение в таком положении. “Если зарядил ружье — значит уже поздно”, а? Ты выдаешь из себя дрожащий стон, когда недры пасти бледнолицего с теплом раскрываются и позволяют заскучавшему там языку приложиться к твоему уху. Он облизывает тонкую раковину, ведет органом по части скулы и, естественно, не упускает из вида и низ челюсти. Близость зубов к твоей коже пугает, но ты не спешишь оттолкнуть от себя существо. Даже больше — цепляешься пальцами за область меж шеей и плечом, и пытаешься притянуть тушу к себе. — Славный Дамокл, над теменем висит твоя судьба, но ты сделаешь что угодно, лишь бы тебе на глаза не попал ее блеск. Он не затыкается ни на минуту. Кажется, специально. Гость дает вибрациям от сего монолога пройти через ваши тела, фактически пытаясь вживить в тебя строки. Тебе не хочется этому потакать, особенно не когда чужая рука старательно пытается развести твои ноги в стороны. Душно, есть нужда в свежести. Ты осматриваешь пространство вокруг и шумно вдыхаешь, пытаясь понять что, куда и когда. И, как только твое тело, сориентировавшись пытается переложить себя на бок, ровно под конец на него сваливается весь вес сверху. Камнем Бледный вдавливает тебя в матрас. Теперь его локти находятся вместе с тобой на мягкой опоре, но он совершенно не спешит облегчить тебе ношу и лишь с гулким хихиканьем напирает своим грузным каркасом. Удивительно тяжелое существо для своей комплектации, однако. Его гениталии свободно обтираются о часть твоего бедра и ягодицу, что успели обернуться в сторону. Ты чувствуешь как погань распространяется по всей поверхности твоей кожи, въедаясь до самых глубоких слоев. Это будоражит изнывающее нутро. Тебе не выползти. Недвижимая фигура не поддается ни легкому брыканию, ни усердной попытке подняться. Его правая длань ловко находит способ подлезть под твое тело и ухватиться за укромное место рядом с грудью, ближе к полости живота — очередная попытка в своеобразное объятие, не иначе. Она жадно сжимает разгоряченную плоть, почти что до дискомфорта; в то время как вторая ставит себя почти параллельно кровати и учтиво подкладывает прилежащее к ней предплечье к твоей голове, фактически приглашая уложиться. Приходится выгнуться в пояснице, дабы комфортно поместиться меж его бедер, кои находились по сторонам твоих изгибов. — Твое тело реагирует быстрее разума; сомневаюсь, что ты вообще можешь осознать в полной мере всю свою великую трусость. Шепчет где-то сверху, булькая в процессе. Его дыхание обдает жаром макушку, что в данный момент упирается в бесцветное предплечье, заставляет поежиться в приятной дрожи. Уютно, здесь до жути уютно… Твои ладони комфортно покоятся в месте сгиба его левой руки и на момент ты даже прикрываешь глаза, растворяясь в хлопковом ощущении. Тебя не волнуют его смрад или греховность тела, не заботят и колющие спину ребра, в таком положении все ощущается ватным. Приятным. Твое существо с нежным ликованием сжимается изнутри. Гость вбивается тебе в бедро. Мягко, но с предельным усилием. Возможно, даже на автомате, в попытке найти хоть какую-то стимуляцию. Его бездумные толчки на возвышении твоего таза ощущаются щекотно. В основе своей из-за вечно движущихся щупалец, что так отчаянно норовили схватиться за каждую новую точку плоти на своем пути. Твои щеки нагреваются, когда ты начинаешь представлять как именно сия половые органы будут ощущаться внутри. Но для того тебе требовалось хотя бы немного поднять ногу, что в данный момент была придавлена бледной тварью. Окликаешь его — он не обращает внимания, в своем забытье перебивая твои слова шумным хрипом. Пыхтит, забирается носом тебе за ухо. То, безусловно, греет душу, но не восполняет потребность почувствовать большее. Ты пытаешься намекнуть своему партнеру о смене приоритетов при помощи ерзанья. Тычешься в его ногу коленом, легонько похлопываешь по плечу. Ноль реакции. Твой недовольный вздох добавляется ко всем остальным признакам жизни в комнате. Оторвав наиболее удобную для перемещения руку с нагретого места, тебе приходится втиснуть её промеж тел и уперто двинуть прямо вниз, к чужому тазу, что так и не планировал останавливать свое увлекательное занятие. Передвигая пальцами, ты пытаешься найти в этой куче заветный орган, и так уж получается, что он сам вдруг попадает в твой кулак. На лицо подступает триумфальная лыба. Как только твоя ладонь закрывается на нем, Гость с громким утробным звуком замирает, сковывая все свое тело напряжением. Он заливается рваными смешками и в понимании слегка отлегает от твоей кожи, позволяя тебе проконтролировать в происходящем хоть что-то: ты ставишь бедра под определенный угол, а верхнюю ногу — ту, о которую только недавно терлись чужие гениталии — наполовину закидываешь за продолговатую мышцу белесой ляжки, позволяя своей икре остаться ровно за этой своеобразной клеткой из тела. Она укладывается на конечность Бледного, что позволяет тебе не сильно напрягаться с ее подъемом. Дыхание сверху учащается. И, в конце-концов, именно в такой позиции у тебя все же получается направить его к своей промежности. То, что можно назвать его половым членом, несмотря на ситуацию, остается в твоей руке слегка прохладным. Тестируя воды, сжимаешь на нем свои придатки, наблюдая, чувствуешь то, как содрогается чужое тело и прилегающие к его низу щупла. Это вызывает в горле гордый хмык. Ты неторопливо подставляешь орган к своему входу и оттого Гость вновь непроизвольно начинает двигать бедрами в попытке потереться. Что-то вязкое распределено по всей поверхности — видимо, смазка с внутренних стенок, что обволакивали данный орган раньше. Кончиком он тычется в складки, собирает с них твое вожделение и смешивает его со своим, позволяя звукам вновь принять влажную окраску. Ты таишь дыхание, кусая губу. Форма в сочетании с чрезмерным увлажнением позволяет чужеродным сантиметрам легко войти в тебя. Ты охаешь от внезапной растяжки и поднимаешь свободную в позиции ногу чуть выше, благодаря чему неловкие толчки Гостя становятся немного более точными. В какой-то момент он даже переносит свой вес на локти, упирается ими до скрипа пружин кровати. Его форма заметно дрожит от накатившего возбуждения, абсолютно не привыкшая к жару, что предоставляет ей твое лоно. И ты разделяешь данное чувство, ощущая судорогу в груди. С такого положения у тебя нет возможности увидеть лицо твоего мучителя, но ты подозреваешь, что и сейчас ему рвет щеки оскал  — на шею где-то слева с твоей позиции мерно капает густая слюна. И, если судить по её участившемуся прибытию, то чем больше он погружается в твои стенки — тем меньше у него остается самообладания. Первый толчок получается небрежным: сила напора вызывает в твоих ногах приятные спазмы, однако не более — его член вошел неправильно, туго. Дергается, не может зайти дальше, но отлегать не желает. Благо в следующие моменты у бледной фигуры все же получается подобрать оптимальное положение таза и это сразу дает возможность проникнуть глубже, прямо к самому сокровенному. С влажным шлепком Гость погружается в тебя снова, дребезжа дико вздымающейся грудной клеткой. Ты прикрываешь глаза, когда по позвоночнику проходит волна теплоты. И было нечто особенное в таком нестандартном единении тел. Демонстрация силы, смешанная со сладкой патокой греховной похоти… Страсть. Болезненная, но в то же время до дрожи чувственная, чистая. Она сковывает горло и путает мысли, дерет в своей пасти и не терпит отказа. Ты — его пища, он — твой судья, но друг с другом вы не играете по привычным правилам. Его рецепторы надолго запомнят запах твоего тела, а ты, в свою очередь, не сможешь отвыкнуть от раскаленных лезвий истощенного силуэта. Быть может, внутри него даже забьется нечто, что можно было бы назвать сердцем. —  Твоя безукоризненная нежность тебя же и погубит. — прерывистое, почти неразборчивое. Жилистая громадина стонет и корчится, неравномерно распределяя импульсы силы по телу. То его одолевает судорога, то он сжимается и корежит спину вовнутрь. Эмоционирует как попало, но не останавливается. Его бедра рвано шлепаются о твой низ, с каждым разом выбивая из тебя все более и более яркие звуки. Внутри все пылает, дышит гарью и склизкие отростки только подливают своим активным шевелением масла в огонь — гениталиям они придают особый шарм в движении благодаря своему рельефу. Ты жмешься к белесой коже всякий раз, как у её хозяина получается ткнуться своей плоской головкой в ребристость. …Наверное, стоило бы отблагодарить его за столь учтивую подготовку. Гость потеет. Взаправду испытывает человеческие невзгоды организма. Ощущает стремление к близости. И это пугает даже больше, чем все его запросы, которые когда-то сыпались под дверь. Его дыхание бурлит от вкуса твоей жизни на губах, в ушах и глазах. Процесс однотипный: дергается вперед, а затем вслушивается в то, что происходит с твоими голосовыми связками. И каждый раз, как в комментарий, он глухо посмеивается, заставляя сухие мышцы на шее сократиться вдвое от неестественной стянутости. Его темп вполне себе естественный или, быть может, в сущности своей даже размеренный; однако при том чувственный, хоть и не наполненный смыслом. Он не знает людского лимита, движет у тебя внутри с бездумным напором, но все равно в большинстве своем попадает в эдакий золотой промежуток, от которого ты целиком и полностью теряешь себя. Только вот весьма вероятно, что подобное восприятие дает легкая дымка в твоем мозгу, образовавшаяся от обилия происходящего. Тем не менее, если приятно, то смысл задавать лишние вопросы? Мокрые шлепки смущают твои уши. Одно из множества щупалец лениво отходит от темной промежности Гостя. Оно извивается всем своим крохотным, продолговатым тельцем подобно червю и слепо тычется в место соприкосновения ваших покровов. Лезет, движет, хватает. Подбирается к складкам твоего паха и скользит по наружности, отчего ты удивленно давишься воздухом вследствие такого новшества. Его размерам хватает длины, чтобы добраться до твоего клитора и, резво огибая форму, оно принимается живо вертеться. Распространяет влагу повсюду, ровно как и раньше на своем хозяине. Твои ноги непроизвольно дергаются куда-то ввысь и ты бесстыдно всхлипываешь, давая протяжному стону вбиться в стены. Это грязно, отвратительно, так уродливо, но ты не хочешь доходить до конца. Толчок за толчком, движения Гостя становятся все более размашистыми и неряшливыми. Твоя отяжелевшая голова отказывается более подниматься — вжимаясь щекой в венозное предплечье и кусок подушки, ты мягко вокализируешь свое наслаждение. Руки вцепились в сухой бицепс, ноги слабо двигаются в такт с движениями вытянутой фигуры. Тело начинает обмякать. И, если уж сравнивать, в отличие от тебя белая тварь держится просто отлично: ритм все такой же ровный, несмотря на потерю слащавой правильности, конечности хоть и трещат, но на месте стоят твердо; продолжают закрывать твою смертную плоть от мира вокруг. Его шея дергано вытягивается и он прикладывает свой лоб к тебе, позволяя жестким волосам щекотать поверхность виска. Краем глаза ты замечаешь, что он и не думает закрывать свои веки. Пялится. Улыбается. Он почти что тебя балует.  Щадит. У руки, что сейчас покоилась над твоей головой, вдруг резко выворачивается запястье. С мерзким хрустом она приходит в слабое движение, давая свободу вращения лишь связанной с ней длани. Гость слегка отодвигает локоть в сторону,  опускает ладонь тебе на макушку и придатками хватается за скальп. Ты вздрагиваешь, переводя свой мутный взгляд на бледное лицо. Ожидаешь очередного едкого комментария, но чужие челюсти разомкнуты в немом стоне. От его тяжелого дыхания еле заметно поднимаются облачка дымки. Давление подушечек пальцев неожиданно увеличивается в несколько раз. Ты ойкаешь, ответно цепляясь за венозную кожу ногтями. С настойчивым натиском он поворачивает твою голову к себе. Благо в таком положении тел мышцы шеи позволяют то сделать, притом без лишнего дискомфорта. И все же тебе стоило помнить с кем именно ты разделяешь свое ложе.  Гость некоторое время следит за выражением твоего лица. За тем, как стоны рвутся в своей тональности, когда он начинает вбиваться в тебя глубже. И за тем, как веки предательски норовят закрыться, едва ли он замедляется. Наслаждается. Рука под твоими изгибами жмет тебя ближе к его костлявой фигуре и теперь ты можешь прекрасно понять зачем нужна была грубость несколькими моментами ранее: темный орган, неловко вывалившийся со стороны его пасти, сперва обдает тебе жаром щеку, а затем движется к низу лица, прямо к губам, елозя в попытке проникнуть внутрь. И сия пародия на поцелуй получается предельно складной. Бледному телу понадобилось и одного робкого вздоха, чтобы пустить свой синюшный язык вглубь. Он проводит им по нижнему лоскуту твоей припухлой плоти, очерчивает зубы и с противным чмоком прикладывается к влажной мышце, что покоится в твоем рту. …Ты предпочтешь не думать о том, чем именно отдает его слюна на вкус. Морщишься, но не противишься. Даже поддаешься. В порыве чувств одна из твоих ладоней стремительно взмывает вверх и схватывается за чужие шейные позвонки — желание утянуть темную голову на равный уровень. Отвечаешь ведь, ещё и с каким энтузиазмом. Даже если он и не знает как это должно происходить. Даже если это можно назвать извращением над натурой. В груди кипит. В животе тянет. Ты знаешь, что больше так не протянешь. Тело прогибается под весом ярких вспышек эйфории, череп же под напором старательных боданий сверху. Тебе не понять как он может так дико двигаться и притом вести танец уст. Чужие тонкие губы таят в бархате твоих, размазывая снаружи вязкую слизь, а язык заходит дальше, практически помещая свое плоское тело в глотку. Он находится недостаточно глубоко, чтобы заставить тебя захрипеть от недостатка воздуха, но зато вместо этого уже твоей челюсти приходится несладко в своем раскрытии. И на то Гость ощутимо ухмыляется, пока ты стараешься не подавиться. На низ накатывает знакомое разгоряченное чувство. Фактически в отчаянии цепляешься за широкую спину, позволяя себе оцарапать её где попало. Почти, тебя почти настигло неминуемое. И каждое лишнее движение подводит к тому ближе. Белесое лихо дергается, превращая свои ранее ритмичные толчки в нечто неразборчивое. Он сопит тебе в рот, корчит гримасу и хаотично мажет ваши лица вместе. По бедрам бежит что-то склизкое. И в то время как ты пребываешь на границе сахаристого забвения, в твоем теле активно соревнуются эмоции с гормонами, ощущения с уставами и понятиями — утро наступит и пробьет тебе насквозь клетку из ребер. Ты в очередной раз всхлипываешь, теперь уже толкая бедра навстречу чужим самостоятельно. Гость достигает своей высшей точки экстаза быстрее. Однако отпускать тебя, его низменную жертву, не планирует и вовсе. Наоборот, только больше пытается слиться с тобой, твоими звуками и плотью. Была бы возможность — свернулся б в калач. Утробный гул, больше похожий на стон утопленника, сотрясает тело нелюдя и он принимается в последние разы погружаться в давящие на него скользкие стенки. Фрикции становятся короткими, силуэт слабеет, каменеет. Твои внутренности словно сворачиваются и меняются друг с другом местами, когда его скверна порочит тебе лоно. Ляжки инстинктивно сжимаются, чувствуешь холод и легкое вздутие. Жаль, вниз посмотреть не представляется возможности. Он испускает из себя сиплый вздох, затем неохотно выпрямляет спину и с причмоком от языка отцепляется от твоих губ. Проходит момент, другой, его бедра все также остаются вплотную прижаты к тебе. Ты чуть подрагиваешь, не в силах в одиночку перейти ту самую заветную и больно желанную черту. — И где же теперь твой приют в гордыне? Он издевательски потряхивает своими костлявыми впадинами нижней части тела, заставляя тебя непроизвольно сжиматься. И тут, как ни в чем не бывало, вновь скользит внутрь. Резво, но коротко. И до невозможности хорошо. Ты грубо обжигаешь свои легкие кислородом вместе с ним в унисон. Гость выдергивает из-под твоего тела свою правую руку, дабы впечатать её тебе в плечо. То же самое происходит и с противоположной конечностью, коей он принимается невежливо дергать твой верх — его он плотно прижимает к мягкой поверхности перьевой кровати и с этим не дает двинуться. Заливисто хихикает, мерзотно пыжет нос. Если в этом маленьком мире и существует возможность подольше понаблюдать за твоим сладострастным нытьем, то он схватит её за горло и свернет шею на месте, увековечивания так свое клеймо. А сердце все норовит выпрыгнуть, орошив кармином белье. Не требуется многого, чтобы буквально вырвать из тебя оргазм. С такой активной стимуляцией твое лоно принимается безудержно трепетать, вбирая в себя все, что предоставляет тебе Лихо. Жестокое и безжалостное лихо, что так тебе мило. Хребет поражают электрические искры, горло дерет само себя. В этот момент пух подушки становится твоим спасеньем — продолжительный зрительный контакт уж больно сильно давит на душу. Забытье так близко и так далеко одновременно. В хватке Гостя ты жалко обмякаешь, подобно рыбе принимаясь хватать воздух с приоткрытым ртом. Глядя на тебя, он блаженно прикрывает веки, нагибается и позволяет запаху тела наполнить подкорку его мозга. Грудь мерно вздымается в чужое лицо, спина изнеможенно гнется от малейшей попытки её поднять. И если вдруг будешь думать о бытие кукол, то теперь представишь себе именно это. Фарфор в конечностях не дает двинуться. —  А как радушно встречаешь, оказывается… Чревоугодие тут прямо пирует! Смеется тебе прямо в глотку, заставляя мурашкам накатить с головы. Но, как и всегда, такая близость от него не долго не держится в атмосфере: на кряхтящих от напряжения коленях он толкает свои кости назад, наконец давая твоему паху долгожданный покой. Его гениталии выходят наружу с вульгарным хлюпом, а за ними вслед объявляется и чернота, что только недавно окрасила тебе стенки в мутный оттенок. Ты слабо мычишь от чувствительности и вместе с тем смоляные капли спешат въесться в белоснежную простынь. В одиноком порыве некой приязни, Гость любовно проводит своей ладонью тебе от груди и по туловищу — вслушивается в отдаленное сердцебиение, до которого ещё толком и не дотрагивался. Оценивает, думает и, естественно, тешит себя тем, что сотворил. — Скажи… Гостеприимство и впрямь себя оправдывает, м? Слащаво тянет слоги, улыбается даже тоном. В ответ ты невнятно бурчишь, а потом «демонстративно» закрываешь ноги перед чужими глазами. Хотелось бы сказать, что специально и для эффекта, но в данном же случае принимала участие лишь новоприбывшая порция стыда. Твои щеки медленно нагреваются и, завидев это, белесая тварь расходится в своем уже привычном оскале. Видимо, вся эта ересь оставила существо в состоянии благополучном, даже воодушевленом, раз тебя до сих пор не разложили по мусорным пакетам. Крючковатые ветки пальцев проходятся по плоти так, словно пытаются в последний раз запомнить что именно покоится под твоей одеждой в повседневности. Они задерживаются в районе паха, тычут тебе по кости и уже далее взбираются на горку твоей ляжки, прямо к колену. Циркулируют там несколько кратких моментом и в одночасье уходят назад к хозяину, в твердую хватку перенапряженных лап. Даже щекотка не успевает прийти. Темнота его глаз снова не несет в себе ни единой эмоции. Смотрит в тебя и фактически сквозь, будто за рамой кровати есть нечто интересное, притаившееся там в нерешительности. Гость неторопливо встает со своих сухих ног, разминая тело перекатывает под кожей лоскуты плоских мышц и с треском расправляет грудь. Как и всегда, выглядит тесно. Жутко тесно. К тому моменту его гениталии пришли уже в свое привычное покоящееся состояние в виде абсолютно голого паха, поэтому он без промедления стремиться вернуть растянутые брюки на место. Былые чванство и спесь снова пышут в его силуэте. — Ну-с, не смею задерживать я твои серые будни! Его кожа с сиплым звуком растягивается по форме тела, даже почти что белея в определенных местах натяжения. С поднятой бровью ты подмечаешь, что его прическа сама вернула себе укладку, но уж когда — неизвестно. Быть может, тебе стоит уделять подобным деталям отдельную порцию внимания. Он вальяжно складывает руки под своим впалым животом, ставит голову ровно и с тяжелыми шагами отправляет себя подальше от твоего ложе, в процессе проминая жалобно воющие половицы. — Но не забирайся под землю слишком поспешно. Что-то почти животное мелькает в нем. Вновь обличенный в темную рясу теней, Гость недвижимо на тебя пялится — в теле, что распростерто на заляпанной нечистотами простыне, жила особая красота. Ты непроизвольно обхватываешь себя руками, когда жемчужины его глаз, отражая свет, угрожающе блестнули. — Этот дом… «Жди, когда уж надоест». Гость уходит. Разворачивается больно ловко для своей непропорциональной фигуры и не смотрит назад. Качает лопатками, хрустит суставами, разминается. Жерло закопченного прохода в коридор любезно встречает его тело, позволяя раствориться в махровой пустоте. Она обволакивает белесую фигуру, сцеживая с той весь цвет и фактически позволяя ей стать прозрачной. Гость уходит, шаркая по полу своими босыми ногами. В ушах пищит неразборчивый голос. С души ли? Ты неохотно поднимаешься, на дрожащих коленях передвигая себя к изножью кровати. Смотришь вслед, но не видишь ничего, кроме темноты. Даже удаляющиеся шаги пропали вровень с твоей активностью. Вздыхая, садишь свой зад на мягкое, но тут же морщишься, ощущая холодную субстанцию, что распласталась по всей поверхности низа. Гость уходит, оставив тебя ни с чем.  И то было его последней нежностью на сегодня. Все же, тебе остаться с головой на плечах — величавая прихоть, коей он великодушно одарил твою смертную плоть. И, быть может, это даже повторится.