Пепел и пламя.

Послевоенный Хогвартс казался Гермионе хрупким стеклом, которое вот-вот готово было разбиться от малейшего прикосновения. Последний курс. Последний шанс вернуться к той жизни, которую она знала, которую потеряла, за которую боролась. Но теперь, когда мир вроде бы наладился, ее собственный мир рушился изнутри. «Как я могла? Как, черт возьми, я могла?» Мысль о Роне была как удар плетью. Его доброта, его преданность, его наивная вера в нее – все это теперь казалось насмешкой над самой собой. Его рыжие волосы, его веснушки, его смех… все это было ее якорем, ее обещанием будущего. И вот она, Гермиона Грейнджер, лучшая ведьма своего поколения, лучшая подруга Гарри Поттера, предала его. Предала не просто так, а с… ним. Драко Малфой. Одно его имя вызывало у нее тошноту и дрожь одновременно. Он – олицетворение всего, против чего она боролась. Его семья, его взгляды, его презрение к таким, как она, как Рон, как Гарри. Он был врагом. Но прошлой ночью он стал чем-то другим. Чем-то, что пробралось под кожу, оставило свой след на ее теле, на ее душе. «Его глаза…» – думала она, проходя по опустевшему коридору. – «В них не было презрения. Была… похоть. Дикая, голодная, сырая похоть. Такая же, как и во мне, когда я…» Она остановилась, крепко сжав губы. Он был груб, холоден, вечно ироничен. Он ненавидел ее, ненавидел Рона, ненавидел весь этот Гриффиндор. Он никогда не упускал случая ее унизить, спровоцировать. И это было то, чего она ждала. Ее собственный защитный механизм. Ее способ убедить себя, что это не имеет значения. Но в ту ночь, в забытом богом туалете, когда мир вокруг сузился до двух тел, одержимых друг другом, маски слетели. Он был животным, брал ее жестко, без сантиментов, как будто пытался стереть ее, оставить отпечаток своей собственности. И она… она поддалась. Ее собственное подавленное желание, ее собственная усталость от войны, от всего, вырвалось наружу, сталкиваясь с его таким же неукротимым. Он был разозлён. «Рыжий ублюдок…» – вспомнила она его слова, сказанные шепотом, когда они были внизу, в темноте. – «Я ненавижу его. Я ненавижу его больше всего на свете». Но в этих словах, произнесенных с такой яростью, Гермиона услышала нечто большее, чем простую ненависть. Услышала страх. Ужас перед тем, что он сам в себе пробудил. Ужас перед тем, что в его глазах, вместо Пенси Паркинсон, которую он, как она знала, всегда предпочитал, мелькало ее лицо – Гермионы Грейнджер. Его ненависть к Рону была искренней, но его влечение к ней… оно пугало его до глубины души. «Грейнджер!» Голос Драко разрезал тишину коридора, вырвав Гермиону из плена воспоминаний. Она вздрогнула, но постаралась сохранить невозмутимое выражение лица. Он стоял в нескольких метрах, его силуэт был высечен в тусклом свете. Его серо-голубые глаза, обычно такие холодные, сейчас горели. «Он опять хочет драки, – подумала она. – Он хочет, чтобы я кричала на него, чтобы я обвиняла его. Так ему проще. Так и мне проще». «Чего тебе, Малфой?» – ее голос был резким, но внутри она чувствовала, как начинает дрожать. «Ты думаешь, что можешь просто пройти мимо, как будто ничего не было?» – спросил он, его голос был низким, но в нем звучала угроза. Он подошел ближе, остановившись на грани, которую они установили прошлой ночью. – «Думаешь, я забыл?» «Я не забыла, – прошептала она про себя. – Я не могу забыть». «Нет, Малфой. Ты, видимо, тоже не забыл. И я не понимаю, чего ты хочешь. Ты получил то, что хотел. Я – тоже. Теперь оставь меня в покое». «Оставить в покое?» – его губы скривились в злобной усмешке. – «Ты думаешь, это так просто? Думаешь, ты можешь просто вернуться к своему рыжему болвану и сделать вид, что ничего не произошло? Наивная, Грейнджер. Я буду преследовать тебя до конца твоих жалких дней». Он сделал еще один шаг. Теперь он был так близко, что она чувствовала тепло его тела, ощущала его запах – смесь дорогого парфюма и чего-то дикого, первобытного. «Он видит, что я боюсь, – поняла она. – И это ему нравится. Но он ошибается. Я боюсь не его. Я боюсь себя. Боюсь того, что происходит со мной, когда он рядом». «Ты… ты прав, – внезапно сказала она, и сама удивилась своей смелости. – Я боюсь. Я боюсь, что ты – это то, чего я всегда боялась. И я боюсь, что ты… что ты можешь быть прав насчет нас». В его глазах мелькнуло удивление, смешанное с чем-то еще – с болью, возможно. Он сделал шаг назад, как будто обжегшись. «Ты никогда не будешь со мной, Грейнджер, – сказал он, его голос стал тише, но в нем все еще звучала ярость. – Ты выбрала Уизли. И ты будешь жить с этим. А я… я буду жить с тем, что видел тебя. Но не думай, что это когда-нибудь повторится...вонючая грязнокровка». Он развернулся и ушел, оставив Гермиону одну в пустом коридоре. Она чувствовала, как по щекам текут слезы, но не от печали. От отчаяния. От осознания того, что они оба загнали себя в ловушку. Их ненависть, их страсть, их страх – все это сплелось в такой узел, что распутать его, казалось, будет невозможно.