[ГЛАВА I. РОДНАЯ, Я СПЕШУ СКАЗАТЬ УЛЕТАЙ]

Пока я в атмосфере, словно пепел, сгораю Ты тянешь меня в ад, а я тебя маню раем Рядом с тобой не место мне, и я это знаю Я избегаю тебя, и я сбегаю (Три дня дождя, Прощание)       — Ну же, давай. Шевелись, грязнокровка!              Дверца кареты с шумом распахнулась, и девушка испуганно выпрыгнула наружу, опасаясь, как бы раздражительные охранники, чего доброго, не выволокли ее оттуда силой. Под ногами хрустнул гравий. Больно. Ярко-красные туфли на плоской подошве — тоненькие и хлипкие, считай тряпочные, — что ей полагалось носить отныне и до конца своих дней, заставляли остро почувствовать каждый, пускай даже самый маленький камешек, да к тому же совсем не защищали от низких температур. Девушка сделала робкий шаг вперед — всего один. Идти дальше она попросту не решилась...              Сзади послышалась торопливая возня. Охранники, двое здоровенных тупоголовых Пожирателей Смерти с перекошенными от злобы лицами, принялись выбираться следом; их тела были настолько массивными, что ступеньки кареты жалобно скрипнули и прогнулись под недюжинным весом. Девушка старалась, насколько это возможно, лишний раз на них не смотреть, помня, как сильно выводит ее надзирателей «мерзкая, похожая на крысиную морду физиономия шлюхи-грязнокровки». Не зная, куда себя деть, она — была не была! — обернулась украдкой через плечо и встретилась взглядом с парой мутных, затянутых белесым туманом глаз: выходит, слухи в самом деле не преувеличивают — кареты и правда тянут скелетообразные крылатые лошади, потомки самой смерти. Фестралы.       Страшно.       Раньше она их никогда не видела... Нет!       Нет.       Она не будет думать об этом сейчас. Не будет вспоминать их крики, предсмертную агонию. Жуткую. Мучительную. Девушка невольно содрогнулась: перед глазами у нее замелькали беспорядочно чудовищные картинки, адский коктейль из всполохов ревущего багрового пламени, неясных фигур в черных мантиях с капюшонами и масках и зеленых вспышек. Воспоминания о той самой — ставшей для них роковой ночи. Преисподняя наяву. Царство абсолютного хаоса и мрака, сотканное из кровавых рек и нечеловеческих воплей.       И запаха.       Запаха жженой плоти.       «Брат... Эмма... простите, простите меня! Я... я не должна сейчас быть здесь, не должна была становиться... такой. Жалкой тенью себя из прошлого. Безвольной куклой в руках сумасшедших кукловодов. Я не должна была выжить!»       «Прекрати, прекрати сейчас же! Ты не можешь — просто не имеешь права сдаться. Только не после всего того, через что они заставили тебя пройти. Через что прошли Акира с Эммой, пытаясь тебя спасти. Пытаясь спасти нас всех».       «Они живы. Они живы. Они живы, они живы, они живы! — продолжала упрямо твердить девушка, сжав руки в кулаки. — Где-то там, далеко-далеко: в ином, лучшем мире. Они до сих пор живы. И никто больше не посмеет причинить им вред. Никогда-никогда...»       Отныне и впредь, девушка запретила себе думать о прошлом. Все равно тех дней — тех счастливых беззаботных дней, полных громкого серебристого смеха, трогательной подростковой наивности и зачарованных коридоров Хогвартса, уже не вернуть. А еще свободы: да-а-а, свободы. До чего же непозволительная роскошь! Не лучше ли тогда, вместо травмирующих эпизодов, сосредоточиться на окружении?       Девушка тревожно огляделась.       Перед ней раскинулся величественный трехэтажный особняк в готическом стиле с пышными ухоженными садами и крытой верандой. (Как это похоже на типичных Пожирателей Смерти! У них все какое-то, ну... готическое... депрессивное... мрачное: словом, «классические» злодеи). Должно быть, весной здесь очень красиво, подумалось девушке. Все цветет, утопает в зелени. Солнце — ласковое, благодатное солнце, нежно согревает бледную, утратившую прежнюю румяность кожу. Легкий утренний ветерок швыряет в лицо запах молодой травы и свежесть, предвестие скорой грозы. Но сейчас... о-о-о!       Сейчас стояла промозглая унылая зима.       Укрытые толстым слоем снега, поля вокруг дома казались по-настоящему бесконечными: этакие моря и океаны первозданной молочной белизны, выделяющиеся на фоне угрюмого сереющего неба и уходящие куда-то далеко-далеко за горизонт.       Белый.       Много белого.       Ничего, кроме белого.       Вместо густой зеленой листвы скрюченные ветви, похожие на когтистые лапы чудовища, да голая земля. Нет ни цветущих лужаек, ни клумб, ни живой изгороди. Есть лишь она — бескрайняя, продуваемая всеми мыслимыми и немыслимыми ветрами пустота. Ветер... Словно в подтверждение тому, налетел резкий порыв и нырнул игриво под юбку, разметав полы длинного алого платья. Пощипывая. Жаля. Кусая. Пробирая до самых костей. Напоминая об очередной постыдной тайне: отныне и впредь...       Им запрещалось носить нижнее белье.       Холодно.       Девушка поплотней закуталась в свою легкую дорожную мантию (тоже алую, в тон платью), но и та, предсказуемо, не спасала ее от жгучего холода. Не спасала...       Спасать.       Давно позабытое слово.       «Думаешь, ты кому-то нужна, грязнокровка? Думаешь, кто-то рискнет и вступится за тебя? Придет за тобой? Вызволит, как какую-то сказочную принцессу, из неприступной башни, вернее, из замка? Веришь по-прежнему в детские сказочки, дескать, одним распрекрасным днем Любовь возьмет, да и победит? Ха! Ну так позволь мне тебя разочаровать: все твои защитнички давно мертвы. Сдохли вместе со своей хваленой любовью и воскресать — увы! — не торопятся. Никто тебя не спасет. Фу! На вас даже смотреть противно. Горстка жалких дешевок... Знайте! С этого момента ваш удел — покорно раздвигать перед чистокровными волшебниками ноги и...»       «Никто тебя не спасет».       «Никто...»       Не.       Спасет.       Так ей сказал один из ублюдков-охранников (еще не Пожиратель Смерти и, вероятно, никогда не Пожиратель Смерти; всего-навсего мелкая сошка, чья влажная фантазия стать генералом Темного Лорда или, того хуже — им самим), когда она снова, хотя правильней, конечно, будет сказать впервые за столько лет, оказалась в Хогвартсе: их привезли туда всем скопом. Оглушили заклятием Остолбеней и затолкали наспех в повозку, даже разбираться толком не стали, кто есть кто. Просто свалили бесформенной кучей, словно груду тряпья. Проснулись они уже в замке, на следующий день после того, как убежище Ордена было раскрыто. На следующий день после того, как умерли Акира и Эмма.       Что ж...       К чему тут лукавить: ублюдок-охранник был прав.       Чертовски прав.       Вот она. Стоит одинокая посреди необъятной молочной пустоты, пока за спиной у нее копошатся, выуживая методично сумки с ее нехитрыми пожитками (ничего такого, что она могла бы и в самом деле считать своим: просто одежда, зимняя и летняя, отличная друг от друга лишь этими пустяшными словами, просто комплекты одинаковых, «бабских» шмоток — с этим вообще сейчас все просто), двое недалеких увальней, и дрожит от холода. В скромном, как принято нынче говорить, исполненном смирения платье густо-красного цвета. В красной, колышущейся на ветру мантии. В красных матерчатых туфлях и таких же красных шелковых перчатках по локоть. Стоит, как и десятки, если не сотни таких же приговоренных девушек, в этот день — в этот час. Множество, великое множество девушек и женщин.       Тихие. Безвольные. Послушные.       Всегда доступные.       Вот какими они стали теперь.       На запястьях, под спасительной тканью перчаток, таятся их новенькие (своего рода эксклюзив, если эта шутка вообще уместна) «медные побрякушки» — магические кандалы. Пара тонких изящных браслетов с гравировкой. На ее значилось: «Собственность достопочтенного покровителя и господина, лорда Ищейки». Длинновато...       Но, как говорится, о вкусах не спорят.       Ух. С ума сойти!       Ну вы только представьте...       Она снова забылась! Словно и не было ее здесь никогда; словно не торчала на колючем морозе, черное — простите, красное — пятно на репутации всея магической Британии во плоти, и не стучала зубами от холода, не разглядывала сие мрачное, больше похожее на летнюю резиденцию графа Дракулы, нежели на человеческое жилище, имение, в котором ей предстояло жить этак ближайшие лет пять (если, конечно, повезет), не видела тех самых пресловутых фестралов, не думала, не вспоминала. Нет.       Не вспоминала...       В последнее время «не» вошло у нее в дурную привычку.       «Вы не будете сопротивляться. Вы не станете причинять кому бы то ни было вред, особенно вашему новому хозяину и его жене. Вы не посмеете возникать на пустом месте, точно капризные изнеженные девки, или всячески противиться воле своего полноправного хозяина: в первую очередь — когда дело касается секса. Вы должны быть тихими и послушными. Можно сказать, совсем ручными. Как мышки...»       Боль!       Один из тупиц-Пожирателей с силой хватает девушку за локоть и тащит волоком к поместью, заставляя ту вынырнуть из своих мыслей: назад, в серую и неприглядную реальность. Судя по этому хриплому отрывистому ворчанию (где-то над самым ухом, все зудит и зудит, зудит и зудит), второй, его закадычный приятель «в черном», следует за ними неохотно по пятам и волочит парочку кожаных увесистых сумок. Так, вдвоем — мама любила частенько говаривать: в четыре руки, мол, «поди ко мне, солнышко, помоги старушке-матери, уж что-что, а в четыре руки мы с тобой всяко быстрее управимся, правильно?» — они конвоируют ее, словно какую-то беглую преступницу, коей она, в сущности, и являлась. Шаг, один, другой, третий... Девушка не говорит — приказывает себе.       Оставь.       Расслабься.       Не бери в голову.       «Пускай все идет своим чередом. Пускай этот чертов мир катится в тартарары, пускай впереди не жизнь, но ад кромешный. Пускай! А ты покамест... думай о чем-нибудь хорошем, приятном. Сладости там всякие, плюшевые игрушки, цветочки, котята. Ну же, давай, напряги как следует память! Я тебе помогу: конец первого курса. Ты вернулась домой, в наш тихий уютный пригород. За окном благодатное лето; учебники заперты в чемодане, вместо типовых школьных мантий — коротенькие платьишки да сарафаны. Впереди целых два месяца каникул... помнишь?» Увы, ей больше не с кем разговаривать. С тех пор, как им надели магические наручники, внушив с их помощью одну простую (и вместе с тем нестерпимо горькую) истину — пока хозяин или его жена вас не спросят, молчите! — она, можно сказать, навсегда лишилась голоса. Остался лишь тот, другой... что в мыслях. И голос этот молил: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Не молчи. Поговори со мной.       «Ты только вспомни!»       Но в голове против ее воли мелькают совсем другие воспоминания.       Вспышка.       Она помнит, как все началось.       Помнит, как наткнулась взглядом на жирный кричащий заголовок. Вот же он! Красуется на первой полосе «Ежедневного Пророка». «Программа возрождения магического населения! Британия наконец-то решилась сделать важный шаг: Темный Лорд приказал начать строгий отбор девушек на роль будущих суррогатных матерей. Поиски решено вести среди полукровок и — даже! — грязнокровок страны, достигших детородного возраста. Всех, без исключения...»       Это была весна.       То ли март, то ли апрель, кто уж теперь разберет. В палатах жалобно стенали раненые. Всюду, сколько ни открывай мутные грязные окна, стоял тошнотворный запах крови и несвежих бинтов. Время от времени кто-то произносил заклинания — целебные или диагностические; произносил тихо, почти шепотом, стараясь не потревожить лишний раз спящих, ибо покой здесь сродни чистому золоту. (Крепкий здоровый восьмичасовой сон — это поистине бесценная награда, о которой они, члены Сопротивления, мечтают на протяжении долгих семи лет). Скрипели мерно шаткие неровные половицы, шелестели мантии: то сновали туда-сюда, от койки к койке, от койки к койке, уставшие целители. Хлопали, напоминая аляповатых карикатурных приведений — такими их, по крайней мере, изображали раньше в детских мультиках; о существовании настоящих привидений и о том, насколько «мультяшный» образ далек от реальности, она узнала многим позже, когда поступила в Хогвартс, — старые, потемневшие от времени занавески. Словом... так, рутина.       Она не могла здесь больше оставаться.       Девушка вдруг поняла: если задержится еще хоть на секунду, ее жизнь будет кончена. Горло сдавило немым криком. Нужно было, ей срочно нужно было выйти на свежий воздух. Прочь — прочь от этого гнилостного удушливого запаха, прочь от серых истрепанных покрывал на ставших для нее такими одинаковыми, безликими кроватях и беспросветного уныния. Прочь! Прочь...       Она встала.       Схватила не глядя чью-то потертую мешковатую накидку с капюшоном, ярко-ярко красную (о, злая ирония!), висящую одиноко на спинке колченогого (ах да, едва ли в этом доме могло найтись что-то хоть сколько-нибудь новое, ну, или хотя бы целое) стула, промчалась мимо худенькой темноволосой целительницы (Мию — славная девушка, учится вместе с ней на Когтевране... вернее, училась: сейчас-то уж ни Когтеврана, ни школы в чистом ее, «первозданном» виде больше не существует), бросила на ходу «Я в город! Прикуплю чего-нибудь съестного к ужину, а то наши запасы того глядишь скоро кончатся...» и скрылась поспешно в коридоре, оставив больничную палату, как ей тогда казалось, далеко-далеко позади. Хотя, сказать по правде, никакой больничной палаты в действительности не было. Так они называли маленькую затхлую комнатку на первом этаже типового загородного домика, расширенную, однако, с помощью магии до мало-мальски сносных размеров. Да, больничной палаты не было. Не было и большинства редких дорогостоящих ингредиентов для зелий — без них о полном выздоровлении не могло идти и речи; тут и там на глаза ей попадались жалкие калеки, изуродованные члены Сопротивления: кто с сильной хромотой, кто с жуткими ожогами по всему телу, кто навсегда ослеп. Не было лишних денег, хорошего снаряжения и редких книг. Не было надежды на светлое будущее... Зато было все остальное.       Слезы, истошные крики посреди ночи, липкий, залитый непрекращающейся рвотой пол, агония, розовые, бывшие некогда белоснежными простыни, отчаяние, грубые скособоченные кресты, торчащие на заднем дворе. Много, мно-о-ого крестов.       Была смерть.       Любимая плетеная корзинка, с которой она частенько выбиралась в город — забытую богом глухую магловскую деревню, если быть точным, — как и всегда, дожидалась ее в передней. Натянув капюшон чуть ли не до самого носа, девушка подхватила ту и выскочила на улицу, не удосужившись даже придержать тяжеленную дверь: громкий хлопок, надо думать, перебудил всех обитателей дома, чей покой она столь ревностно охраняла каких-то пару минут тому назад. Там, внутри (всего пару каких-то минут назад!), она была целительницей, ласковой «материнской рукой», что гладит успокаивающе по волосам, когда приходит кромешная тьма и верить в лучшее сил не остается. Единственным утешением. Сейчас же — всего лишь одинокая бесформенная фигурка в красном, бредущая степенно вдоль проселочной дороги. А брести ей ни много ни мало еще целый час...       И только оказавшись на подступах к злополучной деревне, девушка вдруг поняла: она не взяла с собой денег. Поворачивать уже поздно, на горизонте маячили островерхие крыши магловских домов. Пришлось хорошенько вытрясти одолженную ею накидку. Так, в чужих карманах отыскалась парочка завалявшихся английских фунтов, настолько скромных, что хозяин накидки, видимо, не придал им особого значения, да жалкая горстка сиклей — сгодятся, если перед тем как следует их заколдовать. Тут ведь главное не столько провести лавочника, сколько всучить ему эти несчастные монетки и припустить оттуда со всех ног, пока, чего доброго, не изловили на горячем.       Стыдно конечно: и за взятую без разрешения накидку, и за фальшивые монеты (даром, что из чистого серебра), и за воровство, и...       «И все же это лучше, чем ничего, верно?»       Рассудила она, заходя в первую попавшуюся лавку. Сумма у нее, прямо скажем, вышла поистине смехотворная, даже по меркам маглов. Особенно по меркам маглов. На такую не то, что съестного — пачку сигарет не купишь! Нет, сама она подобными вещами — алкоголем и сигаретами то бишь, ясное дело, никогда не увлекалась: так, слышала пару раз от нескольких членов Сопротивления. Курильщики вообще известные любители жаловаться на «несправедливость» цен! Но, с другой стороны, возвращаться с пустыми руками ей тоже не хотелось. Нужно выбрать что-то полезное, что-то, чего на кухне хватает не всегда, о чем вспоминают далеко не в первую очередь (мол, это не я забыла про деньги, это вы постоянно забываете купить... ну, что бы там ни было!), и вместе с тем не слишком дорогое. Можно сказать, совсем не дорогое. Она как раз начала присматриваться к пучкам сочной ароматной зелени, когда дверь лавки с шумом распахнулась, и человек, вошедший следом — его поступь, неспешная, ритмичная, похожая на стук метронома, показалась ей смутно знакомой, — схватил ее порывисто за локоть.       «Ну вот я и попалась», мелькнула в голове страшная мысль. Хотелось закричать: истошно, пронзительно.       Да-а.       Кричать.       Просто кричать — не своим голосом. Выхватить спрятанную в одном из многочисленных карманов палочку, кинуть пару-тройку воспламеняющих заклятий (до умудренных боевым опытом членов Сопротивления ей, конечно, было далеко, но даже простые целительницы вроде нее прекрасно знают, что такое Конфринго), все равно куда, хоть на все четыре стороны, и кричать, кричать, кричать, кричать...       Кричать.       «Нет...»       Нет, нет и еще раз нет!       Девушка не издала ни звука.       Знала: если это кто-то из них, крики тут не помогут. В точности да наоборот... Словом, лучше помалкивать. А еще ни в коем — ни в коем! — случае не показывать, что у тебя есть при себе волшебная палочка. «Ну же, давай. Соберись! Пускай думают, что ты всего-навсего робкая деревенская простушка. Веди себя естественно...»       Чуть не плача от страха, девушка вскинула голову и решилась-таки на отчаянный шаг — встретилась с неизвестным взглядами.       Лучистые фиалковые глаза.       Сколько же в них таилось невысказанной, похороненной заживо под годами кровавых потерь и лишений боли! Раньше они всегда горели оптимизмом, а сейчас... Ох черт.       В груди у нее тотчас все сжалось.       Кажется, девушка напрочь забыла, как дышать.       — Брат, — выдохнула она с неимоверным облегчением и кинулась ему счастливая на шею. — Пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Не пугай меня так больше. Я ведь... я ведь думала... ч-что т-ты... — «Пожиратель Смерти». Она так и не смогла заставить себя произнести это вслух. Слова застряли у нее в горле точно кости — острые-острые. Леденящие душу...       Акира, между тем, хранил угрюмое молчание.       Девушка вновь подняла голову и оторопело посмотрела на брата. Закутанный с ног до головы в дорожную мантию (почти как у нее, только не такую яркую, вернее, совсем не яркую, черную, и не такую потертую), он стоял там, посреди магловской продовольственной лавки, прямой как стрела, напряженный, и глядел на сестру с каким-то немым укором.       — С этого дня, с этой самой минуты, юная леди, я запрещаю тебе покидать убежище Сопротивления, — произнес он тоном, каким частенько говаривал их отец, когда пытался наставить своих «егозливых непослушных детей» на путь истинный: хватило одной лишь его фразы, чтобы она снова почувствовала себя маленькой девочкой, разрисовавшей (совершенно случайно, разумеется) угол в гостиной водостойкими фломастерами. — Отныне ты будешь вечно сидеть под замком и ни под каким предлогом не покинешь больше это чертово укрытие, тем более в одиночку. Точка!       — Что? Но почему? — только и сумела прохрипеть она, задыхаясь от чувства несправедливости. Прямо как тогда, в детстве...       Решение запереть ее в том унылом, насквозь пропахшем смертью и бесконечными людскими страданиями доме было похоже на чистой воды предательство. Акира знал это — знал и даже бровью не повел.       — Почему? Разве я сделала что-то не так? Я... клянусь, я была предельно осторожна. Я всегда осторожна! — продолжила допытываться девушка. Она думала: уж кто-кто, а брат понимает ее лучше всех. Понимает, зачем ей нужны эти спонтанные вылазки в магловскую деревню, или в лес за ингредиентами, в аптеку за чистыми бинтами и марлей, или куда бы то ни было. Думала — надеялась до последнего! — что он это не всерьез.       Но Акира оставался непреклонен.       Покачал сочувственно головой и, вынув из-под мантии сложенную пополам газету, молча протянул ей. Тут-то она его и увидела.       «Программа возрождения магического населения! Британия наконец-то решилась сделать важный шаг: Темный Лорд приказал начать строгий отбор девушек на роль будущих суррогатных матерей...» и бла-бла-бла, все в таком духе. Что ж.       Если слова брата показались ей всего-навсего предательством, то это — стало жестоким приговором.       Хлопнула громко входная дверь.       Девушка растерянно заморгала: придя наконец в себя, она с удивлением обнаружила, что стоит в просторном величественном холле, прямо как в голливудских фильмах про королей и королев. (Вживую она такие хоромы ни разу не видела. Нет, их с Акирой родители, конечно, не бедствовали, но ей, маглорожденной волшебнице, сия непозволительная роскошь только в сказках и снилась). Пол устлан гладким блестящим паркетом из темного дерева, на стенах узорчатые деревянные панели, тоже темные. Чуть поодаль — широкая дубовая лестница с резными перилами, спиралью уходящая на второй и третий этаж; окна занавешены тяжелым бархатными портьерами, черными, разумеется, тут и там натыканы огромные пузатые горшки с комнатными растениями, золотые канделябры — свечи в них едва-едва теплились, — вазы, живые картины. Красиво, но... «По мне, так чересчур мрачновато. Не хватает света, — мысленно подытожила девушка. — Впрочем, зная особые пристрастия Волан-де-Морта к вампирам, я ни капельки не удивлюсь, если шутка про графа Дракулу вдруг резко перестанет быть шуткой».       Повисла гнетущая тишина...       Увальни-Пожиратели (один из них по-прежнему стискивал руку девушки своими жирными, похожими на мясистые говяжьи сардельки пальцами) топтались неловко у входной двери и сами не знали, бедные, — то ли им позвать кого-нибудь, то ли стоит и дальше тактично помалкивать.       — Ну и где он? — спросил тот, что крутился позади.       — А мне почем знать! Сказано: доставить грязнокровку в поместье и передать тамошнему лорду непосредственно в пользование. Что значит это самое «непосредственно в пользование», не уточнялось... — проворчал его товарищ и, порядком осмелев, никак собрался с духом и поднял-таки яйца с пола — «конечно, когда угроза это всего-навсего хрупкая невинная девушка, они все смельчаки, а как поймут, что дело пахнет жареным, так мигом поджимают хвосты!», — двинулся прямиком к лестнице, увлекая пленницу за собой.       — Стой! Ты куда? Мы ж это... в господском доме, как-никак. Увидит еще кто. Ну, что мы... сам понимаешь... без спросу тут шастаем, — второй не на шутку переполошился, однако стоять, да к тому же в гордом одиночестве, посреди сумрачного безлюдного холла, и терпеливо ждать, когда вернется напарник (если, конечно, вернется), смелости ему явно не доставало, и потому он трусливо засеменил следом, обшаривая взглядом каждый угол: так, на всякий случай... Черт его знает, вдруг там и правда водятся кровожадные вампиры?       Тот, что шел впереди, растерянно замер.       Уверенность его на секунду пошатнулась — но только на секунду.       — И что мне, — громила так рассвирепел, что даже выпустил руку девушки и, крутанувшись с ловкостью медведя на каблуках, шагнул угрожающе к болтливому другу, — на коленях прикажешь стоять?! Дожидаться смиренно, когда его королевское величество удостоит нас, чернь презренную, своим королевским вниманием и соизволит наконец-то забрать свою шлю...       — Уверен, что хочешь закончить эту мысль?       Голос, низкий, проникновенный, казалось, звучал отовсюду. Подпрыгнув на месте от испуга (она, признаться, тоже порядком испугалась, к тому же... этот голос показался ей знакомым — до жути знакомым), тупицы-Пожиратели завертели беспокойно головами в поисках его обладателя: надо думать, он и был хозяином поместья.       Ее хозяином.       Тело девушки пронзила крупная дрожь.       От мысли, что вот-вот, с минуты на минуту, им явится тот самый, окутанный вуалью неведомой тайны лорд Ищейка, ей сделалось дурно. А на лестнице в это время уже маячила чья-то призрачная тень. «Страшно... Страшно! Страшно! Страшно!» Девушка не выдержала и опустила взгляд в пол. Она слишком, слишком хорошо усвоила наставления госпожи школьной Надзирательницы — или, как любили называть ее за глаза другие девушки, мерзкой старой жабы — Амбридж: молчи, не заговаривай пока тебя не спросят, веди себя тихо, будь хорошей девочкой, кроткой, терпеливой, но, самое главное, послушной.       Да уж, послушной.       Другой она быть попросту не умела...       Кто-то из Пожирателей громко вскрикнул, и девушку тотчас охватило жгучее любопытство — неужели там и вправду настоящий, самый что ни на есть настоящий, вампир?! Однако взглянуть на мужчину («Это ведь мужчина, правильно? Человек, просто обычный человек, каких сотни — нет, тысячи... верно?»), пускай даже мельком, она так и не решилась. Интуиция подсказывала: вот он, поворотный момент всей ее жизни, хотя поворачивать, как ей думалось, было уже просто некуда.       — ТЫ! — Судя по голосу, кричал-таки вспыльчивый. Ну, тот, что с пальцами-сардельками. — Это!.. Это же... это просто...       — Что? Возмутительно? Недопустимо? Противно? Ты говори-говори, не стесняйся — я, видишь ли, с радостью принимаю критику в адрес моей ничтожной персоны. Не одного тебя, кстати, задевает мое положение. Кто бы мог подумать, что Темный Лорд ценит своих последователей не только за их страстное желание убивать маглов, да? — Человек (покамест девушка решила остановиться именно на этой формулировке) явно испытывал от этого диалога какое-то особое, мстительное удовольствие: на первый взгляд безобидные, слова его сочились таким ядом, что акромантулам впору и позавидовать.       — Думаешь, — осклабился недобро Вспыльчивый, — мы, чернь презренная, настолько тупые? Думаешь, мы не знаем, кто ты? Что, змея, пригрелся на груди у Темного Лорда и все, дескать, сразу крутой? Полукровка шелудивая — вот кто ты! Поганое магловское отродье, выродок, сукин сын...       — О, ты совершенно прав, — тешится, ни капельки, очевидно, не смутившись, хозяин поместья. — Именно так я и думаю: что все вы — безмозглые кретины.       — АХ ТЫ НЕДОМЕРОК! — эхом разносится крик Пожирателя. Девушка тихонько всхлипывает, когда тот срывается остервенело с места и заносит кулак для удара. Да, прямо вот так... по-магловски.       У нее начинают дрожать руки.       Девушка вся съеживается, не в силах пошевелиться и сделать шаг-другой назад. Боясь: как бы не угодить прямиком в кровопролитную схватку — она-то смотрит по-прежнему не отрываясь в пол, и всячески противится желанию кинуть взор (ох уж это природное девичье любопытство!) на своего первого, «так волнительно», в жизни хозяина... ну, или на то, что от него останется.       Но ничего не происходит.       Звенит оглушительная тишина, да и только. Не ясно даже, жив ли тот, второй Пожиратель — пускай будет Трусливый, нужно же их как-то различать, — дышит ли вообще или задохнулся позорно от страха.       Вспыльчивый и Человек (она все же не удержалась и кинула-таки беглый взгляд на их ноги: тяжелые армейские ботинки, явно не для красоты носимые, из настоящей драконьей кожи, и элегантные классические мужские туфли с заостренным носком) оба замерли, стоя неподвижно друг против друга. «Видимо, хозяин поместья не стал ждать, когда его размажут по стенке и достал волшебную палочку», — догадалась девушка.       Ах да.       Палочка.       Она так привыкла к своим «эксклюзивным» кандалам, привыкла к полному и безоговорочному отсутствию магии, точнее, права свободно ею пользоваться, что совсем забыла о простых вещах — у других людей, видите ли, могут быть палочки! И они вольны ими распоряжаться. Даже... даже колдовать могут, если захотят. Хм-м.       Нет.       Нет, не так.       Не совсем так.       Правильнее будет сказать...       Когда захотят.       — Что, уже не такой смелый? — рассмеялся хозяин поместья, и голос его сделался на порядок ниже: ниже и в разы опаснее. — Выходит, даже мы, поганые магловские отродья, чего-то да стоим, если в руках у нас — пуф! — оказывается волшебная палочка, я прав? То-то, гляжу, от смелости твоей не осталось и следа: понял небось реальную угрозу и струсил... Как странно! Никто из вас, ярых блюстителей чистоты магической крови, отчего-то не горит желанием вызвать меня на честную дуэль, зато языками чесать всегда горазды... А ты? Не желаешь проверить — так уж ли я «пригрелся на груди» у Темного Лорда?       Пожиратель Смерти не ответил, только угрюмо засопел, вынужденный проглотить молча все ругательства, которые, она абсолютно в этом уверена, так и вертелись, сходили с ума, буйствовали — пульсировали невысказанной желчью у него на языке.       — Нет? — продолжил измываться хозяин поместья. — Вот и славно! Ну что ж... А тепе-ерь, — судя по мерному шороху ткани, он решил, на радость перетрухнувшим «чуток» Пожирателям, великодушно сжалиться, и спрятал палочку в карман; девушка готова была поклясться, будто явственно слышала, как наполняются живительным кислородом легкие Вспыльчивого, испустившего под прикрытием этого самого шороха облегченный вздох, — когда с формальностями — хвала Мерлину! — покончено, я бы попросил вас, милые джентльмены, убраться туда, откуда вы все имеете привычку выползать. К чертовой матери, то есть — в родные, так сказать, пенаты. Кста-ати. Запомните-ка раз и навсегда: здесь вам не проходной двор! Сами ведь говорили, ваша задача доставить грязнокровку. Грязнокровку! Разве я приглашал кого-то, кроме отведенной мне в «непосредственное пользование» девушки? Хм-м... Нет. Не припомню. Тогда ответьте на один такой ма-аленький вопросик... кто дал вам право соваться без спросу в мой дом?! Вы, парочка безмозглых кретинов. Не слышу ответа! Никто? Я так и думал. А сейчас будьте хорошими мальчиками — пошли вон. Пф! Терпеть не могу вторжение в частную собственность: я, как никто другой, ценю мирское уединение.       Раздался глухой звук удара: «бух».       Это Трусливый швырнул сумки (она уж было решила, тот вцепится в них мертвой хваткой, не иначе, и утащит вслед за собой — назад, в Преисподнюю) как есть, прямо на пол, и поскакал галопом к выходу. Его товарищ, однако, с места не сдвинулся, вернее, сдвинулся, конечно... но далеко, далеко не сразу; постоял так мгновение-другое, переминаясь раздраженно с ноги на ногу, прожигая хозяина поместья самым убийственным из всех убийственных взглядов, какие только можно представить, и лишь вдоволь наигравшись в гляделки, соизволил торжественно удалиться. Хлопнула громко входная дверь, пресекая на корню все мысли о дерзком побеге, хотя не то чтобы с магическими кандалами, в которые, ко всему прочему, вплетены Следящие чары — эту идейку с «маячками», а без слова «шпионские» тут ну то-очно не обошлось, умельцы Волан-де-Морта подчерпнули, несомненно, из магловских фильмов про Джеймса Бонда, — можно было куда-то сбежать. А значит: да-да.       Вот именно!       Девушка и Человек остались наедине...       Наверное, подумалось ей, стоило бы прекратить называть его Человеком.       Верно.       «Пожиратели Смерти не имеют ничего общего с людьми! В них столько же человеческого, сколько в их обожаемом Темном Лорде, то есть ноль. Нисколько! Ясно вам? Зверье поганое, бездушные монстры в обличьях людей. И этот тоже никакой не человек — просто... просто еще один мерзкий, продажный выр...»       — Посмотри на меня, — вновь прозвучал знакомый голос. (Нет, ну правда! Где она могла его слышать? Вряд ли этот кто-то связан с нынешним Хогвартсом: уж больно высоко забрался. Куда там прихвостням Амбридж, когда ей самой — она-то, поговаривают, никакая не чистокровная, а так, маглорожденная выскочка, оттого и бесится: «„С“ значит „Селвин“... я ведь состою в родстве с Благородным Домом Селвинов», бе-бе-бе, — до такой важной шишки как до луны пешком! Да, точно. Если уж другие Пожиратели, рангом пониже, попросту боятся с ним связываться... Потомственный аристократ, нечего и говорить. Но! Разве могли они, цвет волшебной нации и паршивая грязнокровка, коих, как любят частенько изъясняться газеты, в стране развелось не меньше, чем крыс, друг с другом пересекаться? Очень маловероятно... И все же: было у нее какое-то дурное предчувствие. «Ты ошибаешься», кричало, плакало, захлебывалось горькими слезами, не унималось оно. «Слышишь? Ты — ошибаешься»).       Девушка не шелохнулась, даже не вздрогнула. Быть может — чисто гипотетически! — если она продолжит демонстративно его игнорировать, он потеряет к ней всякий интерес и просто уйдет? Или, того гляди, совсем расщедрится: возьмет, да и оставит ее в покое. Навсегда.       — Я сказал, посмотри на меня.       «Но я не хочу...»       Стоило только этой мысли зарониться у нее в мозгу, как по телу тотчас разлилось странное липкое тепло; дыхание понемногу замедлилось, стало ровным, почти умиротворенным. «Не хочу! Не хочу! Не хочу! Не хочу...» Чья-то невидимая рука сдавила, словно железными тисками, намертво плечи, заставляя резко выпрямиться. Тоненькая хрупкая шея, голова, даже веки — все они предали ее, сделались шелковыми, угодливыми. И пускай это происходит далеко не в первый раз (но каждый раз — как первый; суррогатам пришлось, что называется, экстренно сменить род занятий в новом, «усовершенствованном» Хогвартсе, и — о чудо! — всего за каких-то полгода регулярных тренировок ей, по словам Амбридж, удалось достичь в этом непростом деле КОЛОССАЛЬНЫХ успехов), девушка вдруг со всей полнотой осознала: отныне и на веки вечные она себе не принадлежит. «Вы будете послушными! Будете молчать! Будете послушными! Вы будете... послушными... молчать... Будете... послушными...» Голос Надзирательницы, тихий, исполненный колдовской власти, до сих пор отдается эхом у нее в ушах. Перед глазами мелькнула знакомая вспышка: это светился, покачиваясь лениво из стороны в сторону, маленький зачарованный фонарь. Слова. Слова, слова, слова, одни сплошные «молча» да «послушно», за ними краткая вспышка. И так по кругу. Слова — вспышка. Слова — вспышка. Слова... И так дни. Недели. Месяцы.       Так действовала магия наручников.       Ломала.       Усмиряла.       Диктовала свои, жестокие условия.       Вот и сейчас запястья девушки обдало привычным жаром: достаточно было хоть немного воспротивиться (ну, или попытаться воспротивиться), браслеты тотчас оживали, сжигая дотла любые мысли о неповиновении и порождая вместо них другие — те, что угодны ее хозяину. А угодно ему было...       Девушка тихонько вскрикнула и прикрыла рот ладошкой; на большее она, увы, пока не способна. Однако, будь у нее такая возможность, закричала бы во всю глотку — прямо как тогда, в деревенской лавке, только по-настоящему, от всей души. Да только магия наручников заставляла ту покорно молчать: молчать, стиснув крепко-накрепко зубы, ибо тихий вздох, что вырвался нечаянно на свободу всего каких-то пару мгновений тому назад, уже непозволительная роскошь. Заставляла она и насильно, вопреки собственному желанию — неважно как сильна твоя воля, скоро от нее не останется и малейшего следа — подчиниться... Хозяин отдал приказ, весьма четкий и ясный: посмотри на меня.       И она посмотрела.       Подняла смиренно голову, моргнула пару раз (в глазах у нее стояли непрошенные, запоздалые слезы, отголоски прежнего, если можно так выразиться, неповиновения) и — и-и-и...       «Это... это же... Нет... нет, нет, нет! Этого не может быть».       Она смотрела на хозяина поместья с немым изумлением, широко раскрытыми глазами. Бледное заостренное лицо с тонкими аристократическими чертами, короткие пепельные волосы, уложенные в идеальную прическу — прядка к прядке, волосок к волоску, — белоснежный, если не сказать и вовсе безупречный, костюм-тройка (Пожиратель Смерти в белом — да это даже звучит как шутка!) с такой же белоснежной рубашкой и белоснежным галстуком и, конечно, глаза... Пронизывающие, лазурно-голубые, от них и раньше-то не всегда удавалось скрыться, потому как он всегда знал: стоит ему лишь посмотреть, и девушка окажется чудесным образом там, куда упал его взгляд, не говоря уж о том, куда деваться теперь; она перед ним словно на ладони. Когда-то давно эти глаза напоминали ей бескрайнее чистое небо, и сама она, казалось, просто возьмет, расправит одним легким движением трепещущие за спиной крылья и взлетит, глядя в них. Сейчас же эти глаза (надо сказать, с того момента, как она видела их последний раз, а было это ни много ни мало лет восемь тому назад, взгляд их сделался в сто — нет, в тысячу крат высокомерней, равнодушней, жестче... словом, взгляд их сделался гораздо, гораздо старше) превратились в кристаллы сверкающего полупрозрачного льда. Такие чертовски красивые! Но...       «Такие чертовски холодные».       — Ну здравствуй... Аой, — усмехнулся хозяин поместья, произнося, смакуя блаженно имя девушки с каким-то особым, хмельным наслаждением, словно, касаясь любовно кончика языка, оно пьянило его: пьянило без вина. — Ты скучала по мне? Я вот по тебе — безумно.       — Спектр, — одними губами произнесла она и, ужаснувшись собственной, непростительной, как сказала бы Надзирательница Амбридж, дерзости, поспешила прикрыть рот ладошкой; обращаться к своему новоиспеченному господину по имени, да к тому же — не приведи Мерлин! — глядя ему прямо в глаза, им, разумеется, строго-настрого запрещалось. Послушная и кроткая, девушка усвоила это нехитрое правило с первого раза... вернее, с первого Круциатуса.       Однако мужчина значение сей маленькой вольности не придал.       Напротив.       Растянул губы в обаятельной, извиняющейся улыбке и произнес:       — О, поверь мне, мой ангел, я бы многое отдал, чтобы мое имя сорвалось с этих прелестных уст совсем, совсе-ем при других обстоятельствах — даже собственную душу... Ну, если бы она у меня, конечно, была.       Ах!       Так вот он, значит, какой, этот таинственный лорд Ищейка...       Помнится, когда им только-только надели магические наручники, кто-то из девушек, таких же безымянных, безликих суррогатов, одетых в красное («рабочий цвет», будь он проклят), вновь обретя дар речи, ибо говорить для них это задача не из простых, подошел к ней и шутливо спросил: «А ты у нас чья будешь, красотка? Что там, повезло или нет? Не бойся, показывай. Уверена, все обойдется. Хуже ведь быть уже не может, верно?». Однако стоило ей лишь вытянуть руку и продемонстрировать гравировку на злополучном браслете, как та вдруг круто переменилась в лице — от ее робкой ободряющей улыбки не осталось и следа. Незнакомка испуганно отшатнулась. «Неужели все настолько... настолько плохо?», спросила Аой, пряча стыдливо руки в складках платья, точно было там, в той короткой зловещей надписи, нечто постыдное. «Он призрак, не иначе — никто не знает ни его настоящего имени, ни как он выглядит под маской; страшная такая, уродливая, с двумя крошечными прорезями для глаз, и все, считай, чернильная пустота вместо лица. Хотя, знаешь, оно и неудивительно... куда ж без маски-то! Любимый шпион Сама-Знаешь-Кого, говорят, он подчиняется только ему, в смысле, напрямую, и никто больше над ним не властен, оттого и прозвали его так — ну, Ищейкой. Это из-за него я оказалась... оказалась... здесь», голос незнакомки заметно дрожал и прерывался. Не зная, что еще тут можно сказать, она лишь горестно покачала головой и удалилась, оставив Аой наедине с таким простым, но в то же время леденящим (если, конечно, верить этим жутким слухам: признаться, слова той девушки очень уж впечатлили ее) душу фактом: «Собственность достопочтенного покровителя и господина, лорда Ищейки». Точка.       Аой тихонько всхлипнула.       Воспоминание, это всего-навсего дурное воспоминание, мысленно повторяла она, силясь отогнать колдовское наваждение, и все же... и все же...       Вспышка.       «Нет, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, я не хочу! Только не сейчас, только не после всего, что мне, что нам... Хватит, прекрати это немедленно! Ты же обещала, ты, черт возьми, поклялась: не думать о прошлом. Даже о таком далеком, как...»       «Не-е-ет».       Да.       Другое воспоминание.       Такое волнующее, такое яркое и, чего уж тут греха таить, такое... приятное.       За окном — непроглядный чернильный мрак; льют и льют, не переставая, унылые февральские дожди. К вечеру библиотека изрядно опустела. Уставшие и продрогшие, ученики мало-помалу разбрелись по своим теплым уютным гостиным, нежиться возле пылающего камина. Все... кроме них: парочки «жадных до знаний» шестикурсников. Заносчивого не в меру слизеринца и тихони-когтевранки. Здесь, в этом тихом неприметном закутке, под защитой древних фолиантов, им не было ни холодно, ни одиноко. Их руки (он поддел игриво край ее школьной рубашки, прежде всегда такой аккуратной, чистенькой, без единой складочки, ныне торчащей вульгарно из-за пояса, сплошь покрытой бесформенными черными кляксами и разводами от пальцев, и коснулся, словно чего-то доселе недоступного, запретного, участка оголенной кожи; она стянула проворно его серебристо-зеленый галстук и ослабила воротник, провела ладонью по животу, очерчивая линии пресса, скользнула выше, к поджарой мальчишеской груди, и замерла, чувствуя, как бьется о клетку ребер, так мучительно, так сладко, его коварное сердце) обжигали. Их губы обжигали. Их чувства — обжигали...       У нее перехватывает дыхание.       Зрачки сладостно расширяются и вспыхивают, пульс грохочет, словно канонада. Охваченная калейдоскопом счастливых воспоминаний, Аой переводит взгляд на лицо теперь уже не мальчика, но взрослого, статного мужчины и чуть было не вскрикивает от ужаса: в ледяных глазах, ставших на краткий миг прежними, такими, какими она запомнила их на шестом году обучения — влюбленными-влюбленными! — промелькнул огонек понимания.       Спектр не удержался и позволил себе мягкую, почти глуповатую полуулыбку: очередная недопустимая вольность, которая, будь здесь его дражайшая супруга (Аой вдруг поняла, что уже ненавидит эту женщину — кем бы она ни была. Да хоть сама королева Англии, неважно! Им будет слишком тесно на одной территории), могла обойтись слишком дорого. Выходит... он тоже вспомнил тот злополучный февральский вечер? «Нет...» Девушка уже знала правильный ответ, прочла его в ту же секунду, как рискнула и встретилась с ним взглядом.       Он никогда не забывал.       — Где же... где же твоя супруга? Разве она не должна быть сейчас — ну, подле тебя? Да еще и в такой значимый для вас обоих момент, — сухим, заплетающимся языком спросила девушка. Мысль о его возможной жене пришлась как нельзя кстати; если уж начала дерзить, то нужно, по крайней мере, делать это с размахом, на широкую ногу, так сказать.       — Супруга? — он фыркает, не то злясь, не то отплевываясь от этого громкого, если не сказать прямо — лишнего, слова. Лицо его, точно по щелчку пальцев, вновь делается нечитаемым, похожим на застывшую маску. — Видишь ли, все дело в том, что... у меня ее попросту нет. Да-да, ты не ослышалась! Не смотри на меня так, червячок, — тут Аой невольно вздрогнула; старое школьное прозвище, каким он одарил ее «ласково» аж на первом году обучения, всколыхнуло в ней очередную волну тягостных воспоминаний, — в этом нет ничего удивительного. Милостивый Темный Лорд пожалел для меня — хоть и чертовски талантливого, но все же презренного полукровки — чистокровную женщину, но зато не пожалел тебя, и в том была его самая великая щедрость. Даже больше, чем негласный, прямо как у него самого, титул (только вдумайся — я и лорд, ха!) и этот дом, — Спектр махнул небрежно рукой куда-то себе за спину, мол, спасибо, конечно, подарок чудесный, но я хотел не это. Далеко не это...       — А, впрочем, неважно, — мотнув головой, произнес мужчина, давая тем самым понять: за сим их маленький обмен любезностями плавно подошел к концу. — Довольно пустой болтовни. Локи! — громко крикнул он.       Раздался звонкий хлопок, и перед ним тут же возник эльф-домовик, откликнувшись на зов своего хозяина. Низенький, сгорбленный, с дряблой морщинистой кожей, тоненькими ручками-ножками и непомерно большими для такого крохотного тельца ушами, он походил издали на сухонькую летучую мышь — этакое замшелое безобразное чучело в стеклянном ящике, очередная декорация из нелепого фильма ужасов, в котором ей «страсть до чего повезло» оказаться, — закутанную в белое махровое полотенце на манер тоги. Мазнув по девушке косым взглядом (глаза у него были серые, мутные, подернутые белесой пленкой), эльф, которого, по всей видимости, звали Локи, повернулся к Спектру и отвесил ему, как подобает всякому благовоспитанному домовику, глубокий поклон, едва не ткнувшись носом в пол.       — Хозяин желает видеть Локи? — низким, похожим на скрип шаткой несмазанной телеги голосом протянул домовик; надо полагать, он был уже очень и очень стар.       — Да. Ты, как всегда, чертовски пунктуален, мой друг, — Спектр кивнул ему и — не прошло и десяти секунд! — вновь мрачно уставился на девушку: то ли не желая выпускать из поля зрения, то ли... не в силах налюбоваться? — Будь добр, займись багажом юной мисс и заодно передай на кухню, чтобы начали готовить обед. А я тем временем проведу для нашей маленькой госпожи экскурсию. Следуй за мной, — тоном, не терпящим возражений, велел он, и голос его сделался вмиг чужим, холодным...       Развернувшись на каблуках, мужчина гордо прошествовал в сторону лестницы, не дожидаясь, однако, когда девушка соизволит взять себя в руки и последует покорно за ним: деваться ей все равно некуда. И, что ж... на этот раз он прав. Бежать некуда, ждать помощи — не приходится. Все, кто мог ей помочь умерли страшной смертью, в адском огне, и продолжают умирать до сих пор. Кричат, кричат, КРИЧАТ, не умолкая, стоит ей лишь закрыть глаза. Им ведь тоже некуда деваться: где она, там и они. Проклятые, измученные, запертые навечно в ее самых кошмарных воспоминаниях.       Горящие заживо.       Как хворост.       «Хрусть-хрусть»       Аой молча подчиняется...       Вдвоем они поднимаются на второй этаж, ничем, стоит заметить, от первого не отличающийся: те же мрачные неприступные стены и занавешенные тяжелыми портьерами окна, тот же деревянный пол, разве что, устланный старомодным ворсистым ковром, заглушавшим звук их шагов (для шпиона — самое то!), те же золотые подсвечники. Коридор, в котором они очутились, уходил далеко в темноту, куда свет от нескольких зажженных светильников уже не достигал. На стенах виднелись очертания множества закрытых дверей, все как одна с причудливыми резными узорами и массивными золотыми ручками. «Видимо, — мысленно рассудила девушка, — здесь находятся хозяйские и гостевые спальни и, раз уж на то пошло, другие жилые помещения; если верить всем тем дамским любовным романчикам, которые обожала читать на досуге наша почтенная матушка, где-то здесь должна быть всенепременно „комната для музицирования“. Хм-м, интересно, что же тогда там, наверху?»       — Весь третий этаж отведен под библиотеку. На первом гостиная, столовая, кухня: в ней, как ты наверняка догадалась, трудятся мои эльфы-домовики — Локи, Дафна и Мелиас. А также мой кабинет, — словно прочитав ее мысли произнес Спектр, хотя, сказать по правде, понять, о чем она думает особого труда не составляло: все то время, что парочка шагала степенно по коридору Аой смотрела не отрываясь в потолок.       — Твоя комната в самом конце, крайняя справа, моя — напротив, — продолжил он. — Сразу оговорюсь: спальня не клетка! Ты можешь ходить везде, где только заблагорассудится — сад, гостиная, библиотека, даже гостевые покои. Все в твоем полном распоряжении. Кроме, разве что, двух комнат. Уверен, ты понимаешь каких, — обернувшись через плечо, мужчина глянул вопросительно на девушку и, получив утвердительный кивок, кивнул угрюмо в ответ; речь, конечно же, шла о его спальне и кабинете. — О, и еще кое-что. Так, ничтожная мелочь, однако уточнить все же стоит. Надеюсь... мне не нужно проговаривать по сто раз то, что и так очевидно, да? Вроде того, почему замышлять побег — это верх глупости, и чем этот самый побег может кончиться. Здесь ты в безопасности, тебе ничто не угрожает. Помни: настоящая опасность кроется отнюдь не в этих стенах, но далеко за пределами особняками. Что до меня, то... можешь не беспокоиться. — С губ его сорвался тихий смешок. — Я тут редкий гость.       Тело девушки сотрясла предательская дрожь, с такой невыносимой горечью произнес он эти, казалось, пустые, ничего не значащие слова...       Коридор оказался на поверку вовсе не таким длинным, каким он предстал перед изумленным взором девушки в начале «пути»; шаг, другой, и вот они уже рядом с нужной комнатой, той самой не-клеткой, и — как знать? Вдруг это правда? Вдруг рядом с ним ей действительно ничто не угрожает, потому что... потому что... он... в нее...       Спектр толкает дверь и жестом приглашает девушку войти первой. Внутри оказалось на удивление (после чернильного-то мрака!) светло. И очень, очень — очень тепло.       В камине, похрустывая ароматными поленьями, ревело жаркое оранжевое пламя. Везде, куда ни глянь, царили чистота и порядок: окна, да-да, окна — ясные, прозрачные, с распахнутыми настежь шторами, — сияли приветливо в лучах яркого полуденного солнца, ноздри щекотал горьковатый запах луговых цветов, источаемый букетом ромашек и васильков, этакий крохотный островок весны посреди унылого зимнего пейзажа, а уж о таком досадном недоразумении, как пыль, и вовсе не могло идти и речи... Вывод напрашивался сам собой.       К появлению девушки явно готовились.       Медленно, Аой прошла на середину комнаты и осмотрелась. «А тут... вполне уютно». Слева роскошная, можно даже сказать, поистине королевская, кровать с балдахином, заваленная миниатюрными шелковыми подушками, справа большой мраморный камин — это на нем стоит ваза с ее любимыми цветами («Ромашка и василек... надо же, он помнит»). Под ногами мохнатый ворсистый ковер, тут и там живые картины: прелестные миниатюры с экзотическими животными на фоне изумрудной зелени джунглей. И все-все-все — ну, кроме, разве что, картин, обезьяны и птицы на которых так и пестрели красками, — светлое. Пол, стены, даже потолок. Не говоря уж о мебели! Никаких тяжелых портьер, черных кожаных диванов, темного дерева и мерзкого болотного цвета! Словом...       Никакого Слизерина.       — Что ж, — нарушил гнетущее молчание Спектр. Он вдруг ужа-асно куда-то заторопился: глянул многозначительно на ручные часы и нахмурился, не хватало только для полноты картины покачать головой. — Вынужден засим откланяться. Увы! Дела-а, дела, дела... дела. Еще столько всего нужно сделать, просто кошмар! Ах да, чуть не забыл. Обед будет готов через двадцать минут; можешь спуститься в столовую или поесть здесь, в комнате, я предупрежу Локи. (Впредь не стесняйся обращаться к нему за помощью, он хороший эльф. Чуткий, смышленый, расторопный и... пожалуй, это самое главное, никогда, ни при каких обстоятельствах, не задает лишних вопросов). А до тех пор — отдыхай. — И, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь.       Прошла минута, другая, третья.       Похоже... он и правда ушел?       Шаги его все удалялись и удалялись: назад, по этому мрачному, нескончаемому коридору, пока окончательно не смолкли. Повисла неловкая тишина, и дом словно замер — слышно только, как нет-нет, да потрескивают изредка дрова в камине...       Аой опустилась устало на самый краешек кровати и, обхватив себя за голову, принялась мерно раскачиваться взад-вперед.       «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не дай чувствам себя обмануть... снова! Запомни раз и навсегда, глупая: любви не существует!» — упрямо твердила она, повторяя три этих заветных слова как мантру.       «Любви не существует».       «Любви не существует».       «Любви не существует».       Любви.       Не.       Существует.