Глава1. Начало чего то большего

Дождь отбивал нервный ритм по оконному стеклу длинного зала для совещаний, вторивший стуку её собственного сердца. Воздух был густым и тяжёлым, пропахшим старым деревом, горьким кофе и ледяной, непробиваемой уверенностью, которую источали собравшиеся. На огромном мониторе за спиной Айзавы застыла тактическая карта, усеянная алыми метками — целями для ликвидации. Они выглядели как оценки за контрольную. Смертельную контрольную. — Команды сформированы. Координация через Ястреба. Начало операции — с рассветом. — Голос Айзавы был ровным и монотонным, будто он диктовал расписание уроков, а не боевое развёртывание, где каждый шаг мог стать последним. И в этот миг она не выдержала. Слово «рассвет», такое красивое и полное надежды, прозвучало для неё как приговор. — Они дети. Её голос, обычно бархатный и спокойный, каким он звучал на лекциях по истории геройства, прозвучал как хлопок двери на сквозняке. Резко, неожиданно, разрывая бесстрастную ткань военных планов. Все взгляды устремились на неё. Мицуки, сидевшая в тени, выпрямилась, сжимая пальцами фарфоровый стакан с остывшим чаем. Тот издал тонкий, жалобный звон. — Мицуки, мы уже это обсуждали, — Тошинори, чьё некогда могучее тело теперь казалось тенью, устало провёл рукой по лицу. — Они герои. Ученики, но герои. Ситуация не оставляет выбора. Лига Злодеев… — Они не герои! — её слова сорвались с губ с такой силой, что почти перешли в крик. Она встала, и стул с громким скрежетом отъехал назад, оставив на лакированном полу тёмную царапину. — Это дети, которые носят костюмы и играют в спасателей на учениях! Вы смотрите на них и видите «Деку», «Динамит», «Ингениум»… А я вижу класс, который вчера списывал друг у друга домашку по математике и краснел, передавая любовные записки! Да, они сражались, но отправлять их на убой — это безумие! Её взгляд, горящий и влажный, скользнул по лицам коллег. Влад, сжавший кулаки так, что костяшки побелели. Исцеляющая девочка, смотрящая в стол, будто пытаясь раствориться в древесных узорах. И Айзава. Всегда Айзава. Его лицо оставалось каменной маской, но она, проработав с ним бок о бок годы, уловила мельчайшее напряжение в уголках губ, чуть более глубокую складку между бровей. Он слушал. Но слышал ли? — Шота, — обратилась она прямо к нему, отбросив формальности, и в её голосе зазвучали стальные нотки, отточенные отчаянием. — Ты их классный руководитель. Ты видишь их каждый день. Ты действительно готов вести их, как солдат, на бойню? Ты помнишь, как Мидория плакал после первого серьёзного боя? Как Бакуго рвал на себе бинты, потому что не мог вынести собственной слабости? Как Урарака, смеясь до слёз, раздавала всем домашнюю выпечку? Это дети, Шота. Они смеются, плачут, боятся темноты и до сих пор верят, что взрослые их защитят! Айдзава не моргнул. Его тёмные глаза, скрытые за затемнёнными стёклами, были неподвижны. Он впитывал её слова, но казалось, они разбиваются о невидимую броню. — Иллюзий больше нет, Мицуки. Мир изменился, — его голос был тихим, но резал, как лезвие. — Если они не научатся сражаться сейчас, завтра их не станет. Мы не можем позволить себе роскошь сомнений. — Научить сражаться — это одно! — она ударила ладонью по столу, и стакан подпрыгнул, проливая тёмные, как кровь, капли. — Это наша работа! Учить! Защищать! А бросать их в мясорубку, потому что у нас не хватает сил — это предательство! Мы должны быть их щитом, а не тылом, который толкает их вперёд! Мы — учителя, Шота! Наша задача — дарить им жизнь, а не отнимать её! В комнате повисла гробовая тишина, которую нарушал лишь монотонный стук дождя. Она видела, как дрогнули длинные пальцы Тошинори, сжимающие край стола. Как Исцеляющая девочка подняла на неё глаза, полные не согласия, а такого же животного ужаса. Даже Ямада, обычно неугомонный, уставился в окно, в буйство непогоды. Но Айдзава был непоколебим. Скала, о которую разбивались все волны. — Решение принято, — произнёс он без права апелляции. Каждое слово было гвоздём в крышку гроба её надежд. Он поднялся, его тёмный костюм сливался с сумраком. — Отбой в двадцать три ноль-ноль. Подъём в четыре. Он вышел, не оглядываясь. Его шарф мелькнул за тяжелой дверью, словно последний занавес, отделяющий детство от взрослой, окровавленной реальности. Мицуки осталась стоять одна в центре опустевшего зала, глотая горький комок поражения. Вкус несбывшегося смешивался с привкусом кофе и непролитых слёз. Система, долг, холодная необходимость — всё это оказалось сильнее простой человеческой правды, кричавшей в ней материнским инстинктом. Она медленно подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За ним дождь размывал огни города — города, который они должны были защищать. Города, ради которого они приносили в жертву своих детей. Ей вдруг страстно, до боли в груди, захотелось собрать её любимый класс, увидеть Мирио, который прошел огромный путь в освоении своей причуда, Тамаджики, который постоянно смущается. Неджире и остальных девочек с которыми она любила посмотреть фильмы вечером. Она любила всех детей и не только своих, но вторым её любымым классом оказался звездный класс теперь уже 2А, эти «проблемные», невыносимые, гениальные, ранимые дети, запали ей в душу — от яростного Бакуго до тихого Такоями — она хотела запереть их в самой дальней, самой безопасной комнате в общежитии, обнять каждого и просто сказать: «Всё будет хорошо. Взрослые всё решат. Спите спокойно». Но взрослые уже всё решили. Приговор был подписан. А за окном, в промокшем до нитки мире, неумолимо приближался рассвет. Рассвет, пахнущий порохом и кровью. Она глубоко вздохнула, выпрямилась и потянулась к своему планшету. Если она не может остановить это, она сделает всё, чтобы они вернулись. Каждый. Она перечитает досье на каждого ученика ещё раз. Она проверит каждую слабость, каждую травму, каждую особенность. Она будет их тылом. Их голосом в рации. Их последней надеждой, если всё пойдёт наперекосяк. Это была война, но для неё это всё ещё были её классы. Её дети. Она не пошла в учительскую. Не пошла и в свою уютную квартиру, заставленную книгами по истории геройства, где на полках стояли фотографии с выпускниками — улыбающимися, полными надежд. Мицуки спустилась в самое сердце академии — в пустой в этот поздний час тренажерный зал «Сфера С». Тишина здесь была гулкой, почти звенящей. Воздух пах озоном от недавно работавшего оборудования и пылью. Она прошлась между манекенов для отработки приёмов, проводя пальцами по их холодным, безликим «телам». На одном из них она заметила небольшое, аккуратное пятно — след от ожога. Бакуго. Слишком усердствовал на последних занятиях. На полу у стены лежала забытая кем-то яркая заколка-цветочек. Урарака. Она закрыла глаза, и память ударила яркими вспышками. Она видела Мидорию. Не «Деку», а Изуку Мидорию — мальчика, который до сих пор вздрагивал, когда его окликали слишком громко. Она видела, как он, уже надев костюм, перед выходом на первое в жизни серьёзное учение, дрожащими руками перешнуровывал ботинки, не в силах попасть в дырочки. Как он тогда посмотрел на неё, и в его глазах был не боевой пыл, а чистый, животный страх пятнадцатилетнего ребёнка, который боится подвести, упасть в грязь лицом, подвести всех. Это было на учениях в USG, тогда на них в первый раз напал Шигараки и они, вместе с Шотой, пострадали. Её причуда не могла бы помочь в сражении ему. Её квирк мог перенести её фантомное тело, туда куда она хотела, она могла видеть и передавать информацию с базы на фронт. Она видела Асуи. Спокойную, рассудительную Асуи, которая однажды, после того инцедента, спросила её тихим голосом: « Мицуки-сенсей, а когда становится не страшно?» И она, взрослая женщина, учитель, не нашлась что ответить. Она видела Киришиму, который строил из себя крутого и неуязвимого, но в школьной столовой тайком собирал остатки еды, чтобы покормить бездомных котят за территорией академии. Дети. Всего лишь дети. Внезапно скрипнула дверь. Она не обернулась. Узнала его шаги. Айзава остановился в паре метров, его молчание было весомее любых слов. — Они знают, что могут умереть, — тихо сказала она, не глядя на него. — Но в глубине души верят в сказку. Не понимают, что значит держать на руках тело товарища. — Понимание придёт с опытом, — его голос прозвучал приглушённо. — Опыт чего, Шота? — она резко обернулась, и слёзы, наконец, потекли по её щекам. — Опыт похорон? Психических травм, которые не излечить? Ты хочешь, чтобы они «поняли», заплатив за это своим детством? Тем, что от него ещё осталось? Айзава провёл рукой по лицу, сжав переносицу. В этот миг он выглядел невыносимо усталым. — Я хочу, чтобы они выжили, Кёка, — он произнёс её имя, и это прозвучало как сломанная печать, как последнее признание. — Любой ценой. Да, они дети. Но сейчас они — щит, за которым должно уцелеть будущее. Будущее, где другие дети будут списывать домашку и передавать записки. Иногда… одно поколение детей должно стать жертвой ради следующего. Наша работа — нести этот груз. Вести их. Даже если дорога ведёт прямиком в ад. Он снова натянул на себя маску, но теперь она видела — видела ту бездну боли, которую он скрывал. Боль командира, отправляющего солдат на убой. Боль учителя, ломающего жизни учеников. — Я не буду ставить им двойки за несданный доклад, — тихо сказала Мицуки, вытирая лицо. — И не буду кричать за опоздание. Уголок губ Айдзавы дрогнул в призрачном подобии улыбки. — Я тоже. Он развернулся и ушёл, его силуэт растворился в темноте коридора. Мицуки осталась одна. Гулкая тишина больше не давила. Она была наполнена трагическим пониманием. Она подошла к стене, взяла мел. Твёрдой, без колебаний рукой она вывела на тёмной поверхности одно слово, огромное, на всю стену: «ВЕРНИТЕСЬ» Она посмотрела на эту надпись, словно оставляя заклинание, завет, обет. Затем развернулась и твёрдым шагом пошла к выходу. У неё не было силы Всемогущего, но были знания, стратегический ум и сердце, в котором хватало места для всех её детей. Рассвет был близок. И она сделает всё, чтобы они встретили его и смогли вернуться домой. ***Ночь оказалась безжалостно короткой. В четыре утра, когда серое, безрадостное солнце только начинало размывать горизонт, отряд стоял на плацу построенным каре. Ветер трепал полы их костюмов. Лица были бледными, но решительными. Слишком решительными для их возраста. Айзава обходил строй, его голос был жёстким, без единой нотки сомнения. Мицуки наблюдала с крыльца, закутавшись в платок. Она не подходила, не желая сбивать их настрой. Но когда её взгляд встретился со взглядом Айдзавы, он на мгновение задержался. И в глубине его глаз она увидела нечто, от чего сердце оборвалось. Не сожаление. Не нежность. А ту же самую, знакомую до боли решимость — вести их и вернуться с ними. Во что бы то ни стало. Он кивнул ей, почти незаметно. Она в ответ сжала платок в кулаке, давая понять: Я здесь. Я буду ждать. Отряд тронулся. Мицуки смотрела, как они уходят — её мальчики и девочки, такие хрупкие на фоне огромных ворот. Смотрела, пока последний из них не скрылся из виду. Рука легла ей на плечо. Она обернулась. Рядом стоял Цукаучи.В его глазах была решимость и увереность — Он велел передать, — тихо сказала он, — что проверит их домашку по возвращении. Лично. Всех. Мицуки закрыла глаза, позволив слёзам скатиться по щекам. Это было его «береги себя». Его «мне жаль». Его «вернусь». Закодированное в их общем учительском долге. — Спасибо, — прошептала она. Она последний раз взглянула на пустой плац, развернулась и пошла внутрь. Ей нужно было идти в контрольный пункт. Ждать. Это было всё, что она могла сделать. Ждать и верить, что её упрямый, молчаливый, невыносимо любимый герой сдержит слово и приведёт их детей домой.