Часть 1

Ши Цинсюань никогда не был тем божеством, что изо всех сил старается добиться расположения среди других небесных чиновников, что трудится для благодетелей с пеной у рта. Он не завидовал другим и довольствоваться тем, что есть, ведь, собственно, не шибко-то оно ему все и нужно было. А ведь какова история, каковы рассказы, а каковы легенды про них, про него, в частности, звучат! Вдуматься: два родственника, действительно близкие друг другу люди связанные не столько по крови семейными узами, сколько по духу, отнюдь не та самая седьмая вода на киселе, не знающая даже про существование друг друга, нет, они — братья, единственные, кто вознесся, что с одного клана, что с одной семьи. И ведь впечатляет, до сих пор не оставляет равнодушным даже других божеств, хоть и слышали они это столько раз: Повелитель Ветров и Повелитель Вод и Богатства — семья, что стала одной из главнейших в Небесных чертогах. И куда все ушло? Привычная жизнь, приключения, легкомысленность и, что главное, понимание себя, осознание кто и что ты есть, кто и что есть твои близкие, те, которым некогда доверял свою жизнь и даже больше, принятие, гармония ссыпаются ускользающим песком сквозь его пальцы в далекую-далекую бездну, хуже — неотвратимую. Цинсюань не понимает ничего, не слышит и не хочет того слышать, он никогда не славился крепкой и крайне устойчивой психикой, однако даже будь у него таковая, едва ли это помогло. И сказать же было некому, ведь камни на сердце и ком в глотке. Ведь сказать — предать брата и все то, что он для него сделал, не суть дела, хотел ли сам Цинсюань того или нет. Было понимание еще с того момента, когда его нагнали старые да позабытые страхи прошлого, когда возвращалось все то, что, казалось, он давно уж похоронил. Интуиция, шестое чувство, догадки — не важно, что это было, он чувствовал, знал, что из этой заварушки едва ли выбраться; знал и просто молча молился, чтобы оная не стала его последней. Жизнь превратилась в ад, что выжигает глаза своей жестокостью, кровопролитностью и чистым безрассудством; карой, что бьет глубоко под дых без возможности оправиться, когда вся та расплата и, наверное, все же, отчасти справедливость падают на него со всего размаху в десятикратном объеме в такой краткий срок и попросту раздавливают его плечи грузом. А то, что он остается при своем уме — чудо, но едва ли это то, что принесет счастье, ведь в реальные чудеса, уж тем более чудеса небес, веры уже так-то и нет. Глаза пекут до ужаса, до сих пор горят огнем, хоть и слезы уже давно как высохли, оставаясь соленой коркой на раскрасневшемся лице. Вся его жизнь, абсолютно вся, подобно этим соленым горячим каплям, испарилась, высохла, истлела, оставаясь комом в горле и осадком, что навек, подобно той самой корке на щеках. Ему сохранили жизнь, но едва ли это благородство — в его-то положении смерть многим гуманнее, человечнее. Каждый вдох дается тяжело, ведь непосильным, на самом деле, незаслуженно-заслуженным грузом давит все нутро, и от этого не избавиться; ведь каждый раз, стоит прикрыть, хоть и на долю секунды, веки, как расплескиваются кровавые картинки, мгновенно вспарывают все его перемолотое в кровавую кашу нутро, но широко распахнутые и остекленевшие глаза брата — это то, что заставляет задыхаться, то, что режет по живому безо всяких на то усилий. Брата, который когда-то совершил ошибку, исключительно из-за любви к нему, собственного эгоизма и «благих намерений», но любому живому существу, будь то демон, небожитель, смертный, прекрасно известно, что благими намерениями дорога в Ад и едва ли братишка Ши Уду был исключением. Был. Он был тем старшим братом, тем непоколебимым мужчиной и воином, кто принял весь удар на себя и до самой смерти всеми силами защищал его. И Цинсюань уверен, что, черт возьми, защитил. Защитил ценой всего, решившись в последний момент на абсолютное безрассудство и произвол судьбы, принявший жестокую смерть, но ни грамма не сожалеющем о своем выборе, ведь его выбор — спасение младшего братишки. С воспаленных глазниц в тяжелом безмолвии срывается еще несколько соленых капель, спазмами жесткой судороги сводит глотку. Холод ветра смахнет едва сорвавшиеся соленые капли, но станет ли от этого легче? Едва ли. Ши Цинсюаню нужно будет заново учиться жить. Теперь уже в одиночку, теперь уже вовек.