Видеть своё отражение непросто.

Особенно когда волосы уже седы, а ум не подвластен строгости, что присуща благоразумию. Рядом никого, от чего становится лучше, но и опасность ощущается более остро. Будто просто за дверью ангел смерти, ждущий только первого слова-разочарования госпожи в себе. Тихого, незамеченного, греческого. Как ни странно, на другом языке оно даже не прозвучало бы. Последним бы стало, ощущением полной потери себя Потому не вырывалось изнутри. Не было и намёка на такое состояние, такую разбитость. Пускай она и ела изнутри в какой-то из вечеров. Нужно бы уже снять украшения, спрятаться под одеялом от всего мира и помолчать ради понимания внутренней тревоги и её источника. Нужно бы найти ключик от шкатулки с ядами, припрятанными для наглых любимиц Ибрагима, помолиться за как можно более скорую встречу с Мурадом, где бы то ни было. Нужно ли только? Или это такая же надобность, как и власть? Взор остановился на письмах, стоящих на рабочем столе. Брошь уколола, но кровь не вышла. Разве просто миру получить кровь той, что своими руками похоронила столько раз частички души, живущие тогда так насыщенно. И слезинки не показалось, пусть и чувствовалась, не срывающаяся с века. Почти как неумирающий он, четыре месяца назад. В день, когда появились первые двенадцать седых волосинок. Теперь же их куда больше. Так странно лежать в ложе падишаха, не имея и капли влияния на него последние полтора года. Будто спать в гробу, если верить описанному чувству в некоторых книгах. Как же спутаны мысли. О чём только не думается, когда не хватает душе тепла родных сердцем, а не по крови. В камине угас огонь, прекратились те тихие звуки, повествующие о важности тепла телу. Словно его согреет кучка дров, когда тянется боль месяцами, настолько же ледяная. Будто и не прошло это время отпущения, всего лишь часть его, та первая ночь смирения. После неё – только отрицание и возможности его смерти. Самого лучшего воина и опасного противника. Стоило упасть на подушку, почувствовать дабы лёгкость пусть тела если не души, а она оставалась в полусидячем положении. Словно забыл толкнуть, усадив на кровать. Ему ведь принадлежали шаги женщины к постели, к одеялу и остаткам тепла, которое ощущалось лишь пальцами ног, обычно сильно замерзающими. Да и вся госпожа сильно замерзала с того времени, даже если погода почти не менялась. Другие могли не ощущать, но для неё в таких переменах было его недовольство столь длинной разлукой. Такой разлукой. Зеркала тут не было с ухода Мурада, но она себя видела, будто бы в воздухе напротив, почти соприкасаясь носом с отражением. Чуть более спокойным, молодым, в его глазах ещё кипела жизнь. Никогда словно не существовавшая для султанши, хоть и всегда столь близка, и даже желанна простыми людьми. Не знающими огромности камней на её дороге, конечно же. Камней-врагов, камней-утрат и камней-сожалений. Особенно, последних. Казалось, даже она сама полностью не осознавала насколько их много обошла и сколько же ещё ждало впереди. А может просто убегала от правды, как и когда потеряла султана Мурада уставшим дитём. Иначе и не видела же никогда, как бы ни добивался он сам.  Правда, вспомнилась одна угроза. Своё обещал взять силой, точно считая и её своей. Но в ссорах говорили много чего, а после вновь заботились друг о друге. У султана Мурада не хватило жестокости лишить свою валиде жизни, на которую и особой надежды уже не было. Только Ибрагим смог, намного позже. К нежеланному прощанью с миром оставалось сем лет. Нежеланному, пусть и тянуло к встрече с воином где-то там. Только если она возможна. Зачем же ещё прощаться с жизнью. Всё ещё его, к слову. Властной, тёмной, более чем сдержанной и совершенно бессмысленной. В таком ощущении привязанности. Кесем Султан не уставала. Как ни странно. Впервые совершенно не чувствовала усталости ни от статуса, ни от напряжённого взгляда, следящего за огнём свеч, ни от сидения между больших подушек в дивной позе. Ни от чего. Даже туман вместо мыслей особо не заботил. В нём была может капля безумия, спасающая от сумасшествия, по крайней мере, полного. С того тумана разве внутренний покой больше всего крушила сквозь стекло безразличия только одна мысль опасением: доброта не спасёт. Даже если успеет всю внутреннюю раздарить, даже если ни одно слово не нарушит, народ будет спать в тёплых кроватях, когда та самая беда настигнет. Когда она плющом перекроет дыхание, не позволяя и последней светлой мысли. Что если совсем никто даже не почувствует? Может и Хаджи вместе с ними уйдёт отдыхать? Или она сама отпустит его, в те минуты даже не осознавая величины облака надвигающейся опасности. Снять бы корону, но она словно вросла в голову. Да, её не видно, только слегка седые волосы развеваются на лёгком ветру. Но она есть. И эта корона самая тяжёлая – зелёная с золотой основой, главное: ею есть те двое мужчин за спасение которых отдать готова была что Ему угодно было. Но Он ничего не просил. Совершенно. Дал беду, значит оставалось только терпеть. Так думала по своей воле лишь о болезни, передавшейся от матери, а оказалось… истинной болезнью была неявная печать опасения. Печать, которую хранила шкатулка-душа, потерявшая последний ключик. Четыре месяца назад ставшая полной сиротой в огромном мире власти и любви. Любви внуков, что не отпускала, но и была недостаточно личной дабы удержать надолго. Кайя, Мехмед, маленький Орхан и ещё трое шехзаде, о ценности которых не могло быть даже речи. Все маленькие, точно как и последняя надежда была на спасение Мустафы. Маленькие, но очень крепкие. Ручонками цеплялись за жизнь как за что-то прекрасное, не имея никакого представления об ожидающей их боли. Так же, как эти пустые четыре месяца назад её тонки пальцы цеплялись за дерево, осознавая – ничего не вышло. Он не спасён, а личный ангел смерти с ним удалился. Он не спасён, но стал белым снегом, покрывавшем всё больше и больше когда-то идеально каштановых волос.