Часть 13

Вечер опускался на дом Казанцева мягко и неумолимо. За окном, за тяжёлыми шторами, стояла тишина — густая, как дым. Игорь спал, раскинув руки на подушке, ровно дыша. На его лице — то самое спокойствие, которого Вадим Юрьевич давно не знал. Он смотрел на мальчика и думал, как быстро человек привыкает к иллюзии. Он знал, что Игорь не его сын, но не мог уже представить жизнь без этого тихого дыхания по вечерам. Он наклонился, поправил одеяло, провёл ладонью по мягким волосам ребёнка. — Спи, Игорёк… — тихо сказал он. — Спи, мой хороший. Когда вышел из комнаты, Настя уже ждала его на кухне. В халате, с чашкой кофе, бледная, усталая. — Он заснул? — спросила она. — Да. Мужчина сел напротив, опустил взгляд, потом вдруг поднял глаза. — Настя… — сказал он негромко. — Ты видела этого ребёнка, о котором мне рассказывала? Настя нахмурилась. — Ты про того, с которым была Надежда Ивановна? Ну… да, видела. — Расскажи, — голос его был почти спокойным, но внутри сжималось что-то острое. — Как он выглядит? Настя поставила чашку. — Маленький, светленький, голубые глаза… как у многих детей. — она пожала плечами. — Не знаю, что ты хочешь услышать. Он посмотрел прямо в неё, глаза чуть прищурились. — На кого он похож? Настя чуть растерялась. — Вадим… я не знаю. Я же видела его секунду, он вертелся… — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла нервной. — Может, немного на неё. Или… — она запнулась, — может, на тебя. Повисла пауза. Он не отреагировал. Только откинулся на спинку стула, сцепив пальцы. Настя поняла, что сказала лишнее. — Послушай, — быстро заговорила она, — ты что, думаешь, что это… — Я ничего не думаю, — резко перебил он. Но выражение лица выдавало обратное. Он думал. Слишком много. Слишком глубоко. Настя опустила взгляд, потом тихо спросила: — Ты… ты всё ещё не отпустил её, да? Он долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на ночной город. Свет фонарей отражался в стекле, делая его глаза холодными и усталыми. — А ты отпустила Платонова? — тихо спросил он. Настя вздрогнула. — Это… не одно и то же. — Почему не одно и то же? — он повернулся, голос стал твёрже. — Мы оба живём в этом браке, потому что не смогли простить других. Ты — потому что тебя бросили. Я — потому что меня предали. Разница только в том, что ты плакала, а я… я мстил. Она не ответила. Только отвернулась, чтобы он не видел, как дрогнули губы. Вадим вышел из кухни, не глядя на неё. Настя осталась сидеть, глядя в кружку, в которой давно остыл кофе. Казанцев сел в своём кабинете. Лампа на столе отбрасывала мягкий жёлтый свет. Документы лежали нетронутыми. Он посмотрел на телефон, потом снова отвёл взгляд. Мысль звенела, как натянутая струна: а вдруг… вдруг это правда? Он провёл рукой по лицу, тяжело выдохнул, но в конце концов взял телефон. Долгие секунды — он просто смотрел на экран, на её имя. «Орлова». Потом нажал «вызов». У Орловой вечер был другим. Тихим, домашним. Артём уже почти спал, но время от времени что-то бормотал, перебирая пальчиками по её руке. — Спи, мой маленький, — шептала она, качая его на руках. — Мамочка рядом. Всё хорошо. Телефон завибрировал на тумбочке. Она взглянула — экран осветил комнату мягким голубым светом. Имя на экране заставило сердце пропустить удар. Казанцев. Она замерла. Несколько секунд просто смотрела, не веря.Пальцы чуть дрожали. Почему сейчас? Зачем? Она не ответила. Телефон замолк. Но через минуту зазвонил снова. — Господи… — тихо прошептала она и взяла трубку. — Да? — голос её был ровный, деловой. — Ты не спишь, — тихо сказал он. Голос хриплый, усталый, но в нём звучало что-то другое — то, что она знала слишком хорошо. — Уже поздно, Вадим Юрьевич, — сказала женщина, с трудом сохраняя тон. — Я не обсуждаю рабочие вопросы в полночь. — Я не о работе. Она хотела что-то ответить, но в этот момент Артём заворочался, заплакал. — Тсс, — прошептала она, — тише, мой хороший… Плач ребёнка был отчётливо слышен в трубке. Казанцев замер. На его лице отразилось что-то странное — растерянность, боль, и вместе с тем — то тёплое, невольное чувство, которое он испытывал, слушая, как спит Игорь. — Это… он? — тихо спросил он. Она не ответила. Только положила руку Артёму на спину, успокаивая. — Спи, малыш. Спи, — шептала она. — Надя… — снова позвал он. — Это твой сын? — Вадим, — сказала она ровно, — тебе не следовало звонить. — Я слышу его, — тихо произнёс он. — И не могу понять… почему это звучит так знакомо. Она закрыла глаза, чувствуя, как дрожит рука. — Потому что ты ищешь то, чего уже нет, — прошептала она. — Не ищи там, где всё давно кончилось. Он молчал. Только дыхание по ту сторону связи, тяжёлое, неравномерное. — Не кончилось, — сказал он наконец. — Ни для меня, ни… — он не договорил. Она отключила звонок. В комнате снова стало тихо. Артём уже спал, прижимаясь к ней. Надежда смотрела в темноту, чувствуя, как по щекам медленно катятся слёзы — тихие, не театральные, настоящие. А Казанцев всё ещё держал телефон у уха, хотя соединение уже прервалось. В его голове всё перемешалось: голос ребёнка, её шёпот, воспоминания. И впервые за долгое время он не знал, во что верить.

***

Лёд снова был ослепительно белым, свет прожекторов отражался от поверхности, делая всё вокруг чуть нереальным, будто декорацией. Орлова стояла у стеклянной стены, глядя на игроков, которые разъезжались по льду, отрабатывая броски. Она пришла заранее, чтобы избежать суеты. Чтобы быть зрителем, а не участником. Но, как всегда, судьба распорядилась по-своему. — Опять одна? — прозвучал знакомый голос за спиной. Она не обернулась сразу. Лишь спустя несколько секунд медленно повернула голову. Казанцев. В сером пальто, с лёгкой щетиной, усталый, но собранный. В глазах — то самое выражение, которое она знала: смесь иронии, боли и притяжения. — Вы же знаете, — спокойно ответила она, — что работа требует присутствия. Он кивнул. — Да, Надежда Ивановна. Я просто подумал, что вам не нравится смотреть на лёд в одиночку. Она чуть усмехнулась. — Иногда одиночество полезно. Оно ставит мысли на место. — А иногда убивает, — тихо добавил он. Она не ответила. Только перевела взгляд обратно на лёд. В тишине слышался только гул арены, скрип коньков и далёкие крики болельщиков. Казанцев подошёл ближе, остановился рядом. Между ними оставалось полметра — и вся их общая история. — Хороший матч, — сказал он, стараясь говорить буднично. — Ребята двигаются уверенно. Видно, что тренерский состав наконец нашёл баланс. Она кивнула. — Согласна. Мы долго к этому шли. — Мы? — переспросил он. — Или вы? Тон был мягким, но в нём чувствовалась колючка. Орлова уловила её, чуть приподняла подбородок. — Я не отделяю себя от команды. Это общее дело. — Даже если кто-то из нас когда-то выбыл из игры? — тихо сказал он. Она закрыла глаза на секунду. Пауза повисла, как тонкий лёд под ногами — любое движение могло его сломать. — Прошлое не отменяет настоящего, — ответила она ровно. Он посмотрел на неё в профиль. Свет прожектора скользнул по её лицу — тёплая кожа, чёткая линия скулы, карие глаза, в которых отражался лёд. — После вчерашнего звонка, — произнёс он медленно, — я подумал, что, может, стоит перестать притворяться. Она чуть нахмурилась. — В каком смысле? — В прямом. Он повернулся к ней, глядя прямо в глаза. — Я слышал, как плакал ребёнок. И услышал, как ты его успокаиваешь. Это не выдумка, Надя. Это не совпадение. Она вдохнула, сжала пальцы на перилах. — Это не обсуждается. — Почему? — спросил он резко, но негромко. — Почему ты так боишься? — Потому что некоторые вопросы задавать уже поздно, Вадим. Он хотел ответить, но в этот момент на арене что-то произошло — шайба с грохотом ударилась о стекло прямо напротив них. Они оба вздрогнули. Зрители засмеялись, кто-то закричал «Браво!». Орлова чуть отступила, а он — наоборот, сделал шаг вперёд, прикрыв её инстинктивно рукой. Мгновение — и их взгляды встретились снова, совсем близко. Она попыталась отступить, но он не убрал руки. — Скажи мне одно, — тихо произнёс он. — Почему так получилось? Она медленно подняла взгляд. — Потому что иначе я потеряла бы всё. — А теперь? — спросил он. — Теперь ты не теряешь себя, глядя на меня через стекло, как на игрока, выбывшего из состава? Она посмотрела на лёд. — Теперь я просто стараюсь не смотреть слишком долго. Он усмехнулся, но улыбка вышла усталой. — Ты всегда знала, как ставить точку, Надюша. Только у нас с тобой, похоже, одни многоточия. Она хотела ответить, но не смогла. Слова застряли где-то между дыханием и сердцем. Снизу донёсся свисток судьи, раздался шум, аплодисменты. Матч закончился. Орлова выпрямилась, холодно кивнула. — Спасибо, что пришли, Вадим Юрьевич. Он задержался взглядом. — Я, кажется, всегда прихожу туда, где ты есть. Даже если не хочу. Она молча отвернулась и пошла вдоль стекла. Он остался стоять, глядя ей вслед, чувствуя, как в груди снова поднимается то самое чувство — смесь любви, злости и невозможности отпустить. Свет прожекторов гас, лёд постепенно темнел, а в воздухе всё ещё стоял тихий, ледяной запах — как память о чём-то, что не должно было повториться, но всё равно возвращалось...