Часть 26

Рабочий день тянулся бесконечно. К вечеру в здании Федерации почти никого не осталось. Орлова закончила очередное совещание, сняла очки и устало потерла переносицу. Казанцев стоял у окна, глядя на серое московское небо, где плавились огни города. — Ещё одно совещание, и можно будет закрываться, — сказала она, собрав папки. — Я думал, ты уже не устаёшь, — с улыбкой ответил он, оборачиваясь. — Ты же железная леди. Орлова чуть усмехнулась. — Даже железо ржавеет, Вадим. Он подошёл ближе. — Тогда тебе нужен отдых. Позволь мне позаботиться о тебе хоть раз. Сегодня вечером. Она подняла брови. — Это приглашение на совещание номер два? — Нет, — мягко ответил он. — На ужин. В тот ресторан, где мы были в последний раз. Он замолчал, а потом добавил, почти шёпотом: — А потом… просто побудем вдвоём. Без политики, без должностей. Я снял номер в гостинице. Надежда тихо рассмеялась. В её смехе звучала ирония и усталость. — Ты серьёзен? — Более чем. Она встала из-за стола, подошла к нему ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки. — Вадик, — сказала она мягко, — Я не хочу быть прежней. И не собираюсь снова быть твоей любовницей. Он молчал, смотрел прямо в её глаза. — Я не прошу. Я просто хочу быть рядом. Орлова покачала головой. — У тебя есть семья. Жена, сын. Настя, Игорь… они ждут тебя дома. — Они не ждут, — тихо произнёс он. — Между нами уже давно ничего нет. Только привычка и ответственность. Она прищурилась. — А не связано ли твоё внезапное прозрение с тем, что ты узнал про Артёма? — спросила она, голос стал жёстче. — Может, ты просто хочешь загладить вину? Быть рядом со мной только потому, что я мать твоего сына? Голубоглазый резко вдохнул, словно от удара, но не отвёл взгляда. — Нет. — Уверен? — Да, — твёрдо сказал он. — Я всегда любил тебя, Надя. Все эти два года — даже тогда, когда ненавидел. Она замерла. Голос его звучал низко, глухо, но честно. — Ненавидел, — продолжил он, — потому что ты выбрала кресло, власть, холодную карьеру вместо нас. А я… не смог простить. Женился на Насте, чтобы доказать тебе, что могу жить без тебя. Но не смог. Он сделал шаг к ней. — А потом я узнал об Артёме. И всё рухнуло. Прошлое, обиды, гнев. Осталось только одно — ты. Ты и наш сын. Орлова отвела взгляд. — Всё слишком сложно, Вадим. — Нет, — мягко ответил он. — Всё просто. Я люблю тебя. Она сжала руки, пытаясь сохранить самообладание. — Любовь — это не решение всех проблем. Он кивнул. — Знаю. Но без неё вообще нет смысла решать. Между ними снова повисло молчание. Орлова хотела что-то сказать, но не смогла. Только вздохнула, собрала документы в папку. — Не сегодня, Вадим. Он кивнул. — Хорошо. Но я не отступлю. Он уже собирался выйти, но остановился у двери. — Ты можешь отказывать мне сколько угодно, но я всё равно буду рядом. Ради Артёма. И ради нас. Когда дверь закрылась, Надежда долго сидела, глядя в одну точку. Она не знала, что страшнее — его любовь или её собственное желание поверить ему снова. На следующий вечер Орлова всё-таки пришла. Не ради себя — ради ясности. Ей нужно было услышать, что всё это — ошибка, вспышка, случайность. В ресторане было тихо. Мягкий свет, приглушённая музыка, запах жасмина и кофе. Казанцев уже ждал её у окна. Когда она вошла, он поднялся, словно впервые видит её. В его взгляде не было ни упрёка, ни жалости — только тихое восхищение. — Ты пришла, — сказал он негромко. — Не начинай, — ответила она, снимая пальто. — Я пришла поговорить. Они заказали ужин. Несколько минут говорили о работе, будто старались спрятаться за привычной вежливостью. Но тишина между ними всё равно нарастала. Казанцев первым нарушил паузу. — Я думал, ты не придёшь. — Я тоже так думала, — спокойно ответила Орлова. — Тогда зачем ты здесь? Она подняла на него глаза. — Чтобы понять, не ошибаюсь ли. — В чём? — В тебе. В себе. В том, что всё это — не повторение старого. Он чуть улыбнулся. — Старое не повторяется, Надя. Оно просто возвращается, если не закончено. Она вздохнула и посмотрела в окно, где отражались огни вечерней Москвы. — Мы не можем всё начать заново. Мы разные. Мы живём в разных мирах. — Мы живём в одном городе, — спокойно сказал он. — И у нас один сын. Надежда тихо опустила взгляд. — Не используй Артёма, чтобы быть ближе ко мне. Он покачал головой. — Я не использую. Просто без вас двоих моя жизнь пуста. Некоторое время они молчали. Потом Вадим вдруг сказал: — Помнишь, как мы тогда, в Питере, сбежали с конференции и просто гуляли по набережной до утра? Она невольно улыбнулась. — Помню. Ты тогда сказал, что хочешь, чтобы всё было просто. — Да. И теперь хочу того же. Без лжи. Без чужих правил. Только ты, я и Артём. — А Настя? — спросила она тихо. — Ты забыл, что у тебя семья? Он ответил сразу, не задумываясь: — Нет. Но это не любовь. Это форма, в которой я давно не живу. Она посмотрела на него пристально, будто пытаясь уловить хоть тень сомнения. — Знаешь, я всё ещё не могу тебе доверять. Он взял её руку, но очень осторожно, словно боялся спугнуть. — Я не прошу верить. Я прошу дать шанс доказать. Орлова молчала. Она чувствовала, как в груди поднимается то самое забытое чувство — не буря, не страсть, а тихое, мучительное тепло, от которого хотелось и плакать, и улыбаться одновременно. Когда они вышли из ресторана, на улице уже шёл мелкий снег. Казанцев накинул ей пальто на плечи, и она не отстранилась. — Надя, — сказал он тихо, почти у самого уха. — Поехали со мной. Не ради ночи. Ради разговора, который мы не закончили. Она посмотрела ему в глаза. В них не было давления — только нежность и усталость. — Хорошо, — прошептала женщина. — Только разговор. Он кивнул, но в глубине души знал — разговор будет последним, что они смогут контролировать этой ночью.

***

За окнами гостиничного номера мерцали огни улиц, а где-то внизу, под ними, шумела Москва. Надежда Ивановна стояла у окна, глядя на огни — словно искала там ответы. Вадим. подошёл к ней тихо, как всегда, будто боялся спугнуть. В отражении стекла она увидела его взгляд — тот самый, от которого когда-то у неё подкашивались ноги. — Надя… — тихо сказал он, почти шёпотом. — Я не хочу, чтобы между нами снова было молчание. Она не повернулась. — Молчание — это иногда всё, что остаётся, Вадим. Он сделал шаг ближе, почти касаясь её плеча. Свет из окна ложился на их лица, делая всё вокруг мягким, как воспоминание. — Тогда пусть останется не молчание, а правда, — сказал он. — Я всё ещё люблю тебя. Орлова закрыла глаза. Казалось, ещё мгновение — и слёзы прорвутся. Но вместо этого она медленно повернулась к нему. — А я… устала бороться, — прошептала она. — Устала делать вид, что между нами ничего нет. Он протянул руку, коснулся её лица — осторожно, будто проверяя, не сон ли это. Она не отстранилась. И в этот миг всё прошлое, все слова, все годы обид будто растворились. Остались только они — двое, которых когда-то разлучила гордость. Он притянул её к себе, и их губы встретились. Поцелуй был долгим, глубоким — не как у влюблённых, а как у тех, кто нашёл друг друга после долгих лет потерь. Они больше не говорили. Только взгляд, дыхание, дрожащие руки, свет от уличных фонарей, падающий сквозь шторы на их лица. Их поцелуй закончился, но они не отстранились друг от друга. Вадим прижимал её к себе, прикрыв глаза, и в этом объятии не было никакой театральности или игры, свойственной Казанцеву. Было только изнуряющее облегчение. Надежда уткнулась лбом ему в плечо, вдыхая знакомый, до мелочей родной запах дорогого одеколона. Он отстранил её ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. В его взгляде не было хитрости проректора; была только растерянная тоска человека, который только что нашёл что-то давно утерянное. Его руки медленно опустились к молнии на её деловом платье. Он тянул её вниз с удивительной для себя нежностью, словно боялся повредить тонкую ткань или, что страшнее, её внезапно обретенное спокойствие. Платье скользнуло с плеч, шурша, и упало к ногам. Орлова сделала шаг вперёд, освобождаясь от него. Он опустил голову и поцеловал её в изгиб плеча, затем в ключицу – те места, которые помнил, о которых скучал. Это были поцелуи-извинения, поцелуи-воспоминания. Надежда, в свою очередь, расстегнула пуговицы на его рубашке, чувствуя под пальцами жесткую ткань и тепло кожи. У неё дрожали руки – то ли от холода, то ли от того, что два года её тело отказывалось помнить эти ощущения. Она оттолкнула ткань, и рубашка Вадима Юрьевича, упала на ковёр. Они стояли друг против друга, разделенные только тонкой полоской света от окна. Каждое их движение было медленным, почти болезненно осторожным, словно они боялись, что одно неверное слово или слишком резкий жест разрушит хрупкое перемирие между ними. Орлова протянула руку к его груди, к сердцу. Казанцев взял её ладонь в свою, прижимая сильнее. Он поднял её на руки. Не требуя, а унося. Он перенёс её через комнату к кровати, где приглушенный свет ночника создавал интимный полумрак. Когда они легли, их тела сразу нашли то положение, которое знали наизусть, игнорируя два года разлуки. Это была не страсть завоевания, а возвращение. Он коснулся её губ, теперь уже не спешно, а глубоко, передавая всё, что не мог выразить словами. Вадим двигался медленно, его движения были продиктованы заботой, а не требованием. Он смотрел в её глаза, чтобы не пропустить ни одной эмоции, ни тени сомнения. Надежда, в свою очередь, обхватила его руками, как якорь. Она впилась пальцами в его плечи, и этот легкий жест был самым красноречивым признанием: «Не смей меня больше оставлять. Не смей.» Была только тишина, нарушаемая их общим, прерывистым дыханием, и невидимая нить, которая, как оказалось, никогда не рвалась, а просто была натянута до предела. Это была близость не для удовольствия. Это была необходимость. Нежность, которая смывала обиды и предательства, оставляя после себя лишь острую, мучительную любовь, о которой они оба так отчаянно скучали...