Часть 29

В кабинете царила та самая рабочая тишина, которая часто бывает перед бурей — шелест бумаг, лёгкий стук клавиш, гул кондиционера. Орлова сидела за столом, в очках, внимательно просматривая отчёт. Казанцев стоял рядом, обсуждая детали предстоящего турнира, но мысли его всё время уводило к ней. Когда она наклонилась над документами, он вдруг подошёл ближе — почти неслышно. Его руки мягко легли ей на плечи, и он чуть наклонился, вдыхая знакомый аромат её духов — тонкий, едва уловимый, как память о прошлом. Орлова замерла, почувствовав, как по коже пробежала дрожь. — Вадим… — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Дверь открыта. Это рабочее место. Он почти не слышно рассмеялся, его дыхание скользнуло по её шее. — Я просто… скучал, Надюша. Она обернулась, посмотрела на него через плечо — взгляд усталый, но с лёгкой улыбкой. — Тогда, может, хотя бы дверь закроешь? И говори тише, — прошептала она, будто играя в ту же старую игру, в которую они когда-то не могли не играть. Вадим Юрьевич молча подошёл, повернул ключ в замке. Воздух в комнате стал плотнее. Он снова встал напротив, заглянул ей в глаза, а она, словно чувствуя, что нужно разрядить обстановку, тихо сказала: — Завтра выходной. Мы с Артёмом пойдём гулять. Хочешь — можешь пойти с нами. Он мгновенно оживился. — Правда? — Правда, — кивнула Надежда, снимая очки и устало потирая переносицу. — Он постоянно о тебе спрашивает. "Когда дядя Вадим придёт?" — улыбается, когда слышит твоё имя. Казанцев смотрел на неё долго, и в его глазах промелькнуло что-то почти детское, искреннее. — Я хочу, чтобы он знал, кто я, Надя. Хочу, чтобы он знал, что я — его отец. Она посмотрела на него внимательно, сдержанно, но в глубине её взгляда мелькнула боль. — Ему всего два года, Вадим. Он ещё слишком маленький, чтобы понимать. Я не хочу его травмировать. Не хочу, чтобы его мир перевернулся раньше времени. Он хотел что-то возразить, но Орлова встала и мягко положила руку ему на грудь. — Всё будет, когда придёт время. Обещаю. На мгновение они просто стояли так — рядом, среди бумаг, графиков и планов, словно в этом строгом кабинете вдруг стало тесно от чувств, которые так долго держали под замком. Ближе к вечеру звонок Казанцева застал Орлову в кабинете. Она сидела, уткнувшись в отчёты, и чувствовала, как головная боль усиливается. ​— Надя, привет. Отложи эти проклятые цифры, — его голос был тёплым, но уверенным. ​Орлова вздохнула, потирая виски. ​— Вадим, я сейчас не могу, у меня… ​— Никаких «у меня», — перебил он мягко. — Ты сейчас собираешься и идёшь в «Арена-Джаз». Тот самый столик у окна. Через двадцать минут. Я уже заказал ваш любимый куриный суп с травами. И никакой работы. Мы поговорим о чём угодно, кроме федерации. Просто посидим. Хорошо? ​Надежда Ивановна на секунду представила тёплый, тихий ресторан, запах кофе и живую музыку, и почувствовала, как её напряжение немного ослабевает. Она знала, что он не настаивает, а заботится. ​— Хорошо, — тихо согласилась она, впервые за день по-настоящему улыбнувшись. — Но только на час. ​— До встречи, — ответил он. Ресторан был почти пуст — тихий, камерный, с мягким светом ламп и звуками приглушённого джаза. За окном — снег, падающий крупными хлопьями, и редкие прохожие, кутающиеся в шарфы. Казанцев и Орлова сидели за своим привычным столиком у окна — тем самым, где когда-то обсуждали не только хоккей и отчёты, но и жизнь, и мечты. Орлова сидела прямо, чуть напряжённо, словно всё ещё была на работе. На столе — папка с документами, которую она машинально принесла с собой. Казанцев заметил это и улыбнулся. — Даже сейчас ты с отчётами, Надь. Ты вообще умеешь отдыхать? — Иногда, — ответила она, глядя в бокал с водой. — Просто день был трудный. Федерация недовольна результатами, плюс — конфликт с комиссией по финансированию. Думают, что мы слишком много тратим на молодёжные сборы. — Опять эти цифры, — вздохнул Казанцев, откинувшись на спинку стула. — Они ничего не понимают в том, что за цифрами стоят люди. Команда, тренеры, дети, которые хотят попасть в сборную… Мы же с тобой не ради отчётов это всё делаем. Орлова кивнула, сжимая пальцы в замок. — Я знаю. Но иногда мне кажется, что они видят во мне не человека, а механизм, который должен работать без ошибок. — Эй, — мягко сказал он, наклоняясь чуть ближе. — Не накручивай себя. Всё будет хорошо. Я рядом, — он сказал это просто, спокойно, без пафоса — как обещание, которому веришь. Она посмотрела на него — усталый, но уверенный, тот же взгляд, что когда-то умел вселять в неё силу. На мгновение в её лице мелькнуло тепло. — Спасибо, — тихо произнесла кареглазая. — Иногда я забываю, что рядом есть кто-то, кто понимает. Повисла короткая пауза. Вадим Юрьевич хотел, чтобы она улыбнулась, хоть немного — и, словно почувствовав это, перевёл разговор. — А как Артём? — спросил он, будто невзначай. — Всё так же строит из кубиков свои «арены»? Орлова засмеялась — по-настоящему, впервые за весь день. — Да. Вчера построил ледовый дворец прямо в гостиной. Сказал, что будет там «играть за Акул Политеха, как дядя Вадим». Казанцев улыбнулся, но в глазах у него мелькнуло что-то тёплое и болезненное одновременно. — Упрямый мальчик. Весь в мать. Надежда чуть опустила взгляд, и её улыбка стала мягче. — Когда я узнала, что беременна, — она замолчала, словно подбирая слова, — я боялась. Очень. Все говорили, что беременность сложная, что риск большой, что мне нужно думать о работе, о будущем… А я думала только о нём. Она сделала глоток воды и посмотрела куда-то в сторону, как будто видела всё заново. — Я боялась, что не справлюсь. Что останусь одна. Что не смогу быть хорошей матерью. Но, Вадим, — она подняла на него глаза, — ни на секунду не пожалела. Ни на одну. Артём — это лучшее, что со мной случилось. Он воплотил мою мечту в реальность. Казанцев слушал молча. На секунду он отвёл взгляд, будто сдерживая что-то. — А для меня — он всё, что осталось от нас. И, может быть, всё, что спасло меня от самого себя. Они замолчали. Между ними было то редкое, тяжёлое и светлое молчание, в котором не нужно слов. Только дыхание, мягкий свет, и ощущение, что всё — и боль, и прощение, и жизнь — происходит именно сейчас, в этот вечер, за этим столиком у окна.

***

В подъезде пахло чем-то знакомым — старым деревом и ночным воздухом, пропитанным холодом и чем-то домашним. Казанцев заглушил мотор, но не торопился выйти. Несколько секунд они просто сидели в машине, в приглушённой тишине, слушая, как редкие снежинки ударяются о стекло. — Спасибо, что подвёз, — тихо сказала Орлова, расстёгивая ремень. Казанцев повернулся к ней, глаза его потемнели от внутреннего напряжения. — Надь… — произнёс он почти шёпотом, — подожди. Он потянулся к ней — не решительно, но будто невольно, как человек, который давно устал бороться с собой. Она уже знала, что будет дальше, и, всё-таки, в тот момент, когда его губы почти коснулись её, — отстранилась. — Вадим, не надо, — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Это неправильно. Он замер, не отводя взгляда. — Почему? — Потому что… — она чуть отвела глаза, — потому что это уже было. И в прошлый раз Юля всё видела. Голубоглазый усмехнулся, опершись рукой о руль. — Стыдно? — Нет, — мягко, но твёрдо ответила женщина. — Просто неловко. Дима до сих пор не может принять то, что мы хотя бы разговариваем спокойно. Для него ты — человек, из-за которого я плакала ночами. Казанцев тяжело вздохнул. — Может, стоит поговорить с ним. По-мужски. — Не нужно, — покачала она головой. — Он просто защищает меня. И Артёма. Между ними снова повисла пауза. Вадим хотел сказать ещё что-то, но Орлова уже открыла дверь. — Спокойной ночи, Вадим. Она закрыла за собой дверь машины, и его лицо на мгновение осветилось светом из подъезда — усталым, тёплым, но с невыраженным сожалением. Он проводил её взглядом, пока она не исчезла за дверью. Когда Надежда вошла в квартиру, дом дышал покоем. Только лампа в гостиной горела вполнакала. Юля спала на диване, обняв Артёма, который, как оказалось, вовсе не спал. Он, завидев маму, тихо вывернулся из-под руки тёти и, как маленький ёжик, побежал к ней, шлёпая босыми ножками по полу. — Мамочка! — прошептал он радостно, прижимаясь к ней. Орлова улыбнулась, взяла его на руки, прижала к груди и почувствовала, как уходит вся дневная усталость. — Ну что, маленький, почему не спишь? — Ждал тебя, — сонно пробормотал Артём, глядя ей в лицо. Юля, услышав голоса, пошевелилась и открыла глаза. Увидев Надю, сонно улыбнулась. — Он упрямый, как ты, — сказала она, зевая. — Не хотел ложиться, пока ты не придёшь. Орлова тихо рассмеялась и поцеловала сына в лоб. — Значит, всё-таки дождался, мой маленький герой. Мальчик прижался к ней, уже закрывая глаза, и тихо вздохнул. — Спи, Артёмка, — прошептала она, покачивая его на руках. — Мама уже дома. Всё хорошо. Юля наблюдала за ними с дивана и, не сдержав улыбки, тихо сказала: — Он так тебя любит… Знаешь, иногда кажется, что он чувствует всё. Даже то, что ты не говоришь. Орлова кивнула, не отводя взгляда от сына. — Я знаю. И, наверное, поэтому он похож на своего отца больше, чем кто-либо. Эти слова прозвучали почти шёпотом, но Юля услышала. Она ничего не сказала, только тихо встала и выключила лампу, оставив Надю и Артёма в мягком, почти лунном полумраке — в их тихом, хрупком мире, где пока всё было спокойно...