Часть 39

Зимние каникулы пролетели быстро — словно их и не было. В кабинете снова гудели телефоны, кипел кофе, и по стенам разносился звук коротких деловых фраз. Всё возвращалось на свои места, будто ничего и не менялось. Только Орлова знала: за праздничным блеском осталась хрупкая, почти сказочная неделя, когда она, Казанцев и Артём жили, как семья. Теперь — снова отчёты, совещания, цифры и люди, которые требовали решений. Казанцев стоял рядом, глядя на экран, где мелькали строки отчёта. Его рука невольно коснулась её плеча — коротко, едва ощутимо, как привычный жест поддержки. — Здесь нужно уточнить сроки, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от монитора. — Уже сделано, — ответила Орлова сухо. Он почувствовал перемену сразу. В её голосе исчезло тепло. Взгляд стал деловым, холодным, будто они снова вернулись в тот период, когда их связывала только работа. — Надя… — начал он. — Потом, — отрезала она, и снова уткнулась в документы. Телефон на столе завибрировал. На экране — Дмитрий. Надежда Ивановна вздохнула, отключила ноутбук и, не глядя на Казанцева, сказала: — Мне нужно отлучиться. Всего на час. Ресторан был почти пуст. Тихая музыка, аромат кофе и за окном — серый московский день. Дмитрий уже ждал её, сжимая чашку в руках. Его взгляд был жёстким, настороженным. — Ты изменилась, — сказал он вместо приветствия. — Стала мягче. И это на него похоже. Орлова устало сняла перчатки и села напротив. — Дим, не начинай. Если ты позвал меня, чтобы опять читать лекцию, то зря. — Лекцию? — он горько усмехнулся. — Нет. Просто скажи — ты действительно думаешь, что он тебя любит? Она молчала. — Он с тобой из жалости, Надя. Потому что у тебя сын. Его сын. Вот и всё. Мужчина всегда чувствует ответственность, когда узнаёт, что где-то у него ребёнок. Но это не любовь. Эти слова резанули, будто холодный ветер ворвался прямо в сердце. — Ты не знаешь, что между нами, — тихо ответила она. — Зато я видел, как он тебя унизил, — сказал Дмитрий. — Помнишь тот день? Помнишь, как он заставил всех смеяться над тобой? . Яркий зал, смех, вспышки камер. Казанцев — в костюме, с бокалом в руке. Она стоит в стороне, молча. Он подходит к ней, почти шепчет. — Теперь, Наденька, давай выпьем за самую большую ошибку в твоей жизни. Его глаза тогда были ледяные, безжалостные. — А ведь мы, Наденька, могли быть блистательной парой. Нас боялись бы, нами восхищались. Но ты решила, что Казанцев должен быть твоей пешкой. Что ж, ты добилась своего. А я… я получил этот вечер. Прощай, Надежда. Надежды больше нет. Смех гостей. Шёпот. Унижение, от которого некуда было деться. И только в тот день, она узнала, что беременна. Орлова вздрогнула, словно кто-то произнёс это вслух. — Ты ошибаешься, — глухо сказала она, поднимаясь из-за стола. — Он не такой. — Надя, — Дмитрий встал тоже, — я просто хочу, чтобы ты не повторила старых ошибок. Он человек, который умеет любить только до первой слабости. Она взяла сумку, накинув пальто. — Тогда, возможно, я просто должна сама убедиться, правда это или нет. Вечером, когда она вернулась в кабинет, Казанцев стоял у окна. Он обернулся, улыбнулся, но заметил её взгляд — сухой, отрешённый. — Всё в порядке? — Да. Просто устала. — Может, поужинаем где-нибудь? — Не сегодня, — коротко сказала она. — Нам нужно закончить отчёт. Он нахмурился. — Надя, что происходит? Я чувствую, что ты отдаляешься. Она опустила глаза. — Мы слишком много позволили себе лишнего. Сейчас не время для чувств. — Для чувств всегда время, — сказал он тихо. Она сделала вид, что не услышала. — Завтра утром я жду итоговую сводку по проекту, — произнесла официальным тоном и, не глядя на него, вышла. Позже, уже дома, когда Артём заснул, она стояла у окна, глядя на застывшие снежинки на стекле. Где-то глубоко внутри её грызло сомнение — неужели брат прав? Неужели всё это — просто жалость, попытка загладить старую вину? А где-то на другом конце города Казанцев сидел в темной гостиной, глядя на телефон, который она больше не брала. Он не понимал, что сделал не так, и только повторял про себя: «Я просто хотел, чтобы у нас было всё заново. Но, похоже, прошлое всё ещё между нами». Орлова проснулась от тихого всхлипа, переросшего в плач. Комната ещё утопала в утренних сумерках — синие тени от снежных сугробов лежали на стенах, воздух был холоден и прозрачен. Она, не раздумывая, поднялась, накинула халат и вошла в детскую. Артём сидел в кроватке, сжимая в руках плюшевого медвежонка. Глаза — чуть заплаканные, лицо смято от сна. — Мамочка, а где дядя Вадим? — спросил он, глотая слёзы. Орлова тихо села рядом, взяла его на руки, прижала к себе. — У дяди Вадима тоже есть дела, — мягко ответила она, — он не всегда может быть рядом, малыш. Артём поднял голову, уткнулся ей в плечо. — Но я очень его люблю. Пусть он живёт с нами, мама. Пусть всегда. Надежда на мгновение закрыла глаза. Простая детская просьба больно кольнула где-то глубоко внутри — там, где страх и нежность живут рядом. — Он тоже тебя очень любит, — прошептала она, поглаживая его по волосам. — Просто иногда взрослым нужно время. Мальчик задумался, зевнул, а потом снова потянулся к одеялу. Она улыбнулась — печально, но тепло — и уложила сына обратно, поправив одеяло. С минуту постояла у кроватки, наблюдая, как Артём засыпает, как ровно поднимается и опускается его грудь. Тишина вернулась в дом. Только слабый свет зимнего утра пробивался сквозь занавески. Когда зазвонил телефон, Орлова вздрогнула. Мгновенно опасливо оглянулась на кроватку — но Артём не проснулся. Тогда она осторожно вышла в гостиную, стараясь ступать неслышно. На экране — Вадим. Сердце словно дрогнуло. Она замерла на секунду, потом всё-таки ответила. — Доброе утро, — прозвучал его знакомый, чуть хрипловатый голос. — Доброе, — тихо ответила она. — Ты не звонила вчера. Я подумал… может, ты устала. — Да, немного. Просто день был тяжёлый. Он помолчал, потом спросил, осторожно, почти шёпотом: — А Артём как? — Скучает, — ответила она, глядя в окно, где белели заснеженные ветви. — Проснулся и сразу спросил, где ты. Казанцев тяжело выдохнул. — Надя, я не хочу, чтобы он скучал. Я… я хочу, чтобы вы не просыпались без меня. Она не сразу ответила. Стояла, держа телефон, и чувствовала, как всё внутри снова наполняется этим противоречивым теплом — тем, которое она пыталась погасить после разговора с братом. — Вадим… — наконец сказала она. — Давай не будем сейчас об этом. У нас обоих слишком много дел. Он замолчал. Несколько секунд слышно было только дыхание — её и его. — Ладно, — сказал он наконец, — но я всё равно заеду вечером. Просто… чтобы увидеть вас. Она знала, что должна сказать «не приезжай». Но почему-то не смогла. — Как знаешь, — прошептала она и отключилась.Телефон остался в её руке, но пальцы вдруг ослабли. Женщина поставила аппарат на стол, облокотилась на подоконник и долго смотрела на заиндевевшее стекло. Снаружи город просыпался — машины, пар от дыхания, голоса, шум. Всё шло своим чередом. А внутри — снова то же ощущение зыбкости: будто счастье, едва коснувшись, может исчезнуть, как иней на солнце.

***

День клонился к вечеру, за окном сгущались синие тени. В кабинете стоял лёгкий запах кофе и бумаги. Орлова уже почти закончила отчёт, когда дверь распахнулась. Она вздрогнула, подняла глаза — и увидела Казанцева. — Вадим? — её голос прозвучал глухо, почти удивлённо. — Что ты здесь делаешь? Он закрыл за собой дверь, спокойно, но с какой-то внутренней решимостью. — Я же сказал утром, что приду, — напомнил он. Кареглазая отложила ручку, сдержанно посмотрела на него. — Ты говорил, что придёшь домой. — Какая разница, — коротко бросил он, делая шаг к ней. — Я пришёл за тобой. Мы пойдём вместе. Только я не хочу ссориться при Артёме. Она нахмурилась. В голосе зазвенела усталость. — Ссориться? А зачем нам ссориться, Вадим Юрьевич? Всё ведь прекрасно. Работа, отчёты, формальности... всё идёт своим чередом. Голубоглазый подошёл ближе, положил ладонь на край стола, склонился вперёд, вглядываясь в её лицо. — Надя, хватит. Что с тобой происходит? Ты словно отгородилась стеной. Я вижу — что-то не так. Надежда опустила взгляд, потом медленно встала. Бумаги на столе чуть сдвинулись от её движения. — Ничего не происходит, — произнесла она ровно, — просто работа. У нас слишком много дел, чтобы говорить о чувствах. — Не ври, — резко сказал он. — Ты изменилась. Скажи прямо, что случилось. Она отвернулась и подошла к окну. За стеклом метался снежный вихрь, огни города растворялись в белом мареве. — Почему ты со мной, Вадим? — спросила она тихо, но отчётливо. Он замер. — Что? — Почему ты со мной? — повторила она чуть громче, не оборачиваясь. — Из-за Артёма? Из жалости? Или потому, что тебе просто удобно? Он нахмурился, не веря своим ушам. — Ты… ты о чём вообще говоришь? — О нас, — тихо ответила она. — О том, что, может быть, ты просто пытаешься исправить старые ошибки. Что тебе хочется выглядеть лучше — перед собой, перед сыном, передо мной. Он выпрямился, глаза сверкнули — не от гнева, скорее от боли. — Надя, ты несёшь чушь. Ты хоть понимаешь, что говоришь? Она повернулась к нему, её лицо было бледным, почти прозрачным. — Отвечай, Вадим. Ты меня любишь? Он шагнул к ней. — Конечно, люблю! Господи, Надя, зачем ты это спрашиваешь? — Потому что я не верю, — сорвалось у неё. — Не верю после всего, что было. После тех слов, той свадьбы, того унижения. Я не могу просто стереть это. Он подошёл ближе, сжал кулаки. — Я тогда был дураком. Злым, ослеплённым. Я тысячу раз проклял тот вечер. Но ты думаешь, я бы остался рядом, если бы не любил? Орлова молчала, глядя на него в упор. Несколько секунд — как вечность. — Ты говоришь это… так уверенно. А я не знаю, можно ли тебе верить. Казанцев сделал ещё шаг, осторожно, словно боялся спугнуть. Его голос стал мягче: — Надюш, я не хочу, чтобы прошлое управляло нами. Всё, что было, осталось там, где ему место. Есть ты, есть Артём — вот и всё. Он потянулся к ней, хотел коснуться, но она отступила на шаг назад, словно от внезапного жара. — Не надо, Вадим. Пожалуйста. Он замер. В её глазах блеснули слёзы, но голос звучал спокойно, даже холодно: — Нам пора домой. Артём ждёт. Она повернулась к столу, собрала в руки несколько папок, закрыла одну, потом другую — слишком быстро, как будто боялась, что руки предадут её дрожью. — Поехали, — сказала она, не поднимая взгляда. — Нам не стоит задерживаться. Вадим стоял молча. Хотел что-то сказать — оправдаться, объяснить, вернуть прежнее тепло — но в её движениях была такая решимость, что он понял: сейчас любое слово будет лишним. Он подошёл ближе, тихо взял у неё из рук одну из папок, помог уложить их в сумку. — Хорошо, — только и сказал. — Домой, так домой. Когда они выходили из кабинета, Орлова выключила свет. На мгновение комната погрузилась в полумрак — только свет фонарей из окна ложился на стол, на чашку с остывшим кофе, на бледное отражение в стекле. За дверью они шли молча. Снег падал тихо, почти невесомо. Он хотел взять её за руку, но она шла чуть впереди, держа сумку, не оборачиваясь. И всё же, когда они подошли к машине, она остановилась. — Вадим, — сказала тихо, не глядя на него. — Спасибо, что приехал. — Не благодари, — ответил он. — Я просто не мог иначе. Она кивнула, и в её движении было столько внутренней усталости, что он понял — эта ночь ничего не решит. Между ними снова встал тот тонкий, почти невидимый лёд, который когда-то уже разрушил их счастье. Они сели в машину и поехали домой. Молчание сопровождало их всё дорогу — лишь Артём, открывший дверь с радостным криком, вновь вернул в дом свет...