Часть 41

На следующий день Орлова с головой ушла в работу. Утро началось с бесконечных звонков, срочных писем, нервных совещаний. В кабинете царил привычный деловой беспорядок — распечатки, графики, заметки на краю стола, чашка остывшего кофе. Всё это напоминало ей о стабильности, о контроле, о том, что хотя бы здесь, в стенах офиса, она всё ещё может держать себя в руках. Но даже за ворохом деловых бумаг в голове не утихал вчерашний разговор. Каждое слово, произнесённое им, звучало снова и снова — тихо, настойчиво, будто кто-то шептал в ухо: «Я люблю тебя, даже если ты закроешь все двери…» Орлова сжала ладонью виски и глубоко вдохнула. Работа. Только работа, — сказала она себе. В этот момент дверь открылась без стука. Она даже не сразу подняла голову — подумала, что снова кто-то из сотрудников с отчётом. Но когда услышала знакомый, чуть хрипловатый голос, сердце на секунду пропустило удар. — Добрый день, Надежда Ивановна. Она подняла глаза..Казанцев стоял у двери — спокойный, собранный, в идеально сидящем костюме, с папкой в руке. В его лице не было ни тени вчерашнего напряжения. Только лёгкая вежливая улыбка — такая, какой улыбаются коллегам в присутствии посторонних. Надежда мгновенно выпрямилась и, словно по невидимому сигналу, натянула на себя холодную маску. — Добрый день, Вадим Юрьевич, — произнесла она официальным, сухим тоном. — Вы по делу? — Конечно, — ответил он в том же тоне. — Хотел обсудить несколько рабочих вопросов. — Я очень занята, — быстро отрезала она, даже не глядя на него. — Сейчас не лучшее время. — Понимаю, — спокойно сказал он, делая несколько шагов вперёд. — Но, насколько помню, эти документы требуют вашей подписи до конца дня. Он положил папку на стол. Их руки почти коснулись, но она резко отдёрнула свою. Орлова взяла документы, пролистала их, словно пытаясь убедить себя, что в этом разговоре нет ничего личного. — Хорошо, я посмотрю, — коротко сказала она. — Можете оставить. — Благодарю, — произнёс он сухо. Он не уходил. Секунды тянулись слишком долго. Наконец она подняла взгляд. — Что-то ещё, Вадим Юрьевич? Он чуть улыбнулся уголком губ, без тени тепла. — Нет, Надежда Ивановна. Просто хотел убедиться, что вы в порядке. Она замерла. — У нас рабочие отношения, — сказала она холодно. — Личные вопросы обсуждать неуместно. — Разумеется, — мягко кивнул он. — Тогда не буду мешать. Он повернулся, направился к двери. Уже на пороге замедлил шаг, будто хотел что-то добавить, но передумал. — Всего доброго, — произнёс он и вышел. Когда дверь за ним закрылась, Надежда Ивановна долго сидела неподвижно. Сердце билось быстро, будто она только что пробежала марафон. Всё было правильно: официальный тон, дистанция, полное самообладание. Всё — как должно быть между людьми, у которых нет ничего, кроме рабочих дел. Но стоило ей закрыть глаза — и в памяти вспыхнула картина: вечерний свет, Артём, спящий в детской, и он, стоящий в дверях, тихо говорящий: «Я люблю тебя». И этот ледяной «вы» теперь звенел в голове, как пощёчина. Весь день прошёл как в тумане. Орлова пыталась работать — разбирала отчёты, что-то объясняла сотрудникам, ставила подписи, но мысли всё равно возвращались к утренней сцене. Холодное «вы», будто стена, выросшая между ними, вдруг показалось ей не спасением, а пыткой. Она сама построила эту дистанцию — и теперь задыхалась в ней. К вечеру, когда офис опустел, она осталась одна. За окном снег ложился мягко, безветренно, освещённый уличными фонарями. На столе гудел компьютер, рядом — остывший чай. Орлова потянулась к телефону — привычно, машинально. На экране мигало новое сообщение. Казанцев “Вы, наверное, уже ушли. Хотел уточнить — отчёт по контракту с «Вектором» вы завтра подпишете?” Она невольно усмехнулась. Формально, вежливо. Ни единого лишнего слова. Она уже хотела ответить так же сухо, но пальцы замерли над экраном. После короткой паузы она всё же написала. “Да, подпишу. Спасибо.” Едва отправила — экран снова загорелся. “Не стоит благодарности. Просто делаем общее дело.” “Общее дело…” — прошептала она. И почему-то эти два слова показались ей куда больнее, чем все разговоры о прошлом. Она убрала телефон, вздохнула, собралась уходить — но дверь кабинета вдруг тихо приоткрылась. — Я стучал, — раздался спокойный голос. Женщина резко обернулась. — Вадим Юрьевич … я думала, вы уже уехали. — Тоже думал, — ответил он, заходя в кабинет. — Но потом вспомнил, что не успел обсудить кое-что важное. — Рабочее? — спросила она, стараясь не смотреть ему в глаза. — Не совсем. Она напряглась. — Мы ведь договорились… — Нет, — перебил он спокойно, но твёрдо. — Это вы договорились. Я — нет. Мужчина подошёл ближе. Между ними оставалось меньше метра. Она чувствовала запах его парфюма, тот самый, от которого когда-то кружилась голова. — Надежда Ивановна, — произнёс он с едва заметной иронией, — давайте всё-таки решим, мы коллеги или всё-таки люди. — Мы… — она осеклась. — Сейчас не время для разговоров. — А когда? — тихо спросил он. — Когда вы окончательно научитесь говорить со мной на “вы”? Когда забудете, как мы вместе встречали Новый год? Как Артём засыпал у меня на руках? Она молчала. В груди всё сжалось — от страха, боли, от правды, в которую не хотелось верить. — Вы сами отдаляетесь, — продолжил он мягче. — Но я вижу, что вам больно. И не из-за меня. Из-за того, что вы опять слушаете чужие слова. — Это не так, — прошептала кареглазая. — Это именно так, — тихо, почти с грустью сказал он. — Ваш брат считает, что я рядом с вами из жалости. Но если бы это было жалостью… я бы не страдал, когда вы отворачиваетесь. Он сделал шаг ближе. Она не отступила. — Посмотрите на меня, — попросил он. Она подняла взгляд. В его глазах не было ни гнева, ни упрёка — только усталость и любовь, та самая, от которой невозможно было спрятаться. — Вы можете меня не любить, можете не верить, — сказал он тихо. — Но, ради всего, что у нас было, не лишайте меня права быть рядом. Ради сына. Ради себя. Слова эти будто прорезали тишину. За окном падал снег, в коридоре кто-то прошёл — далёкие шаги, гулкий и неважный звук. Надежда долго молчала, потом тихо произнесла: — Мне нужно время, Вадим. Он кивнул. — Хорошо. Только обещай одно. Что не будешь прятаться за “вы”. Она не ответила, но впервые за день улыбнулась — устало, но по-настоящему. Он взял папку со стола, направился к двери. Уже у выхода обернулся. — До завтра, Надя. Она тихо повторила. — До завтра, Вадим. И только когда дверь за ним закрылась, Орлова позволила себе выдохнуть и опустить голову на ладони.

***

Когда Орлова вернулась домой, за окнами уже сгущались сумерки. Вечерний снег тихо падал за стеклом, улица мерцала отражениями фонарей, а в прихожей стоял привычный запах — тёплого молока, детского шампуня и Юлиных духов. — Мама! — радостно закричал Артём, едва она открыла дверь. Он подбежал, спотыкаясь о ковёр, и крепко обнял её за ноги. Орлова опустилась на колени, поцеловала его в щёку. — Скучал, зайчик? — Очень! — кивнул он, широко раскрыв глаза. — А где дядя Вадим? Он придёт? Женщина замерла. Вопрос, такой простой и искренний, ударил прямо в сердце. — Дядя Вадим… — она попыталась улыбнуться. — Он сегодня занят, Артём. Работает. Мальчик нахмурился. — Он всё время занят. И, не дождавшись ответа, опустил голову и ушёл в свою комнату. Дверь за ним тихо прикрылась, и в квартире на секунду стало очень тихо. Юля вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. — Он целый день тебя ждал, — сказала она спокойно. — Каждые десять минут спрашивал, когда ты придёшь и будет ли Вадим. Надежда тяжело опустилась на стул. — Я вижу, — прошептала она. — Он всё больше к нему тянется… Юля села напротив. — И ты боишься, что это плохо? Надежда посмотрела на неё долгим, усталым взглядом. — Я боюсь всего, Юль. Боюсь, что снова ошибусь. Что Артём слишком маленький, чтобы понять, а потом… потом всё рухнет. — Но ведь он его отец, Надя, — мягко напомнила Юля. — Как бы ты это ни откладывала, рано или поздно сын всё узнает. — Я знаю, — вздохнула Орлова. — Только не сейчас. Пусть ещё немного побудет ребёнком. Пусть думает, что у него просто есть хороший дядя. Она говорила спокойно, но пальцы нервно сжимали край чашки. — Я сама не знаю, что чувствую. Вроде бы мы с Вадимом всё уладили, но я не могу избавиться от сомнений. Иногда мне кажется, что всё это — просто жалость. Что он рядом, потому что не хочет бросить сына. Юля посмотрела на неё пристально. — Ты ведь не веришь в это сама. — Не знаю, — тихо ответила Орлова. — Он говорит, что любит. Но я… я не умею больше верить на слово. Юля встала, подошла к ней и положила руку на плечо. — Надя, ты слишком долго жила прошлым. Оно не отпустит, пока ты сама не решишь, что имеешь право на счастье. Орлова подняла взгляд. В глазах стояла усталость, но где-то в глубине мелькнула искра — будто Юлины слова задели что-то живое. — Я просто боюсь, что снова всё потеряю, — прошептала она. — А может, — ответила Юля, улыбнувшись, — на этот раз ты наконец что-то обретёшь? Они обе замолчали. За стеной Артём что-то напевал себе под нос, играя в своей комнате. Голос его был таким ясным и спокойным, что Орлова вдруг ощутила, как тревога чуть отпускает. — Как же трудно, когда сердце и разум тянут в разные стороны… Юля тихо кивнула. — Но сердце, Надя, почти всегда знает вернее. Позже, когда Юля ушла, Надежда Ивановна тихо приоткрыла дверь в детскую. Артём уже лежал в кровати, обняв плюшевого мишку. — Мам, — прошептал он, — а завтра дядя Вадим придёт? Женщина подошла, погладила его по волосам. — Может быть, — сказала она. — Спи, мой хороший. Он закрыл глаза, и дыхание стало ровным. Орлова ещё долго стояла у кровати, глядя на сына, потом прошептала, почти неслышно: — Он любит тебя, малыш. Больше жизни. Но внутри себя она добавила слова, которых никто не услышал. И я боюсь, что именно поэтому всё может снова разрушиться...