Часть 46

— Надюша, — его голос был хриплым, ломаным. Он не спрашивал, не упрекал — просто называл её по имени, как заклинание. Она не смогла ответить. Просто приподняла подбородок, принимая свою судьбу. Он потянулся, и его рука, та самая, что ежедневно подписывала миллионные контракты, коснулась её щеки. Нежно, почти благоговейно. Она вздрогнула от этого прикосновения, закрыла глаза, Вадим наклонился. Их поцелуй был не требованием, а взрывом долгожданного освобождения. Это было похоже на глубокий вдох после того, как долго тонул: жадно, отчаянно, с привкусом солёной обиды и сладкого, упрямого прощения. Вадим прижал её к стене, углубляя поцелуй, и Надежда ответила ему с такой же яростной потребностью. Они целовались, словно пытаясь вырвать друг у друга все несказанные слова, всю боль разлуки, все тайны, что стояли между ними. Его руки заскользили к тонкой, почти невидимой молнии платья, которая шла по её спине. Одежда, эта броня, которую она носила каждый день, казалась предательством. Пиджак Вадима первым упал на ковёр, за ним платье Надежды, невесомо скользнув, присоединилось к нему. Свет в номере был приглушённым, но его голубые глаза сияли в полумраке, полные смеси восхищения, любви и нестерпимого укора. Он смотрел на неё, на женщину, которая предала его, которую он ненавидел и которую ни разу не переставал любить. Оставшаяся одежда падала на ковёр, небрежно и торопливо, как доказательство того, что все границы, все приличия и договорённости рухнули в этот момент. На полу валялись дорогие ткани, свидетельствуя о том, что для них двоих сейчас не было ничего важнее этой внезапной, долгожданной и, возможно, роковой близости. Он подхватил её на руки, прижимая к себе. Их взгляды встретились. В её карих глазах он видел мольбу о прощении и признание, в его голубых — безоговорочную капитуляцию перед силой, которую они оба тщетно пытались преодолеть. Он понёс её в темноту, где не было слов, только прикосновения, которые говорили обо всём. Утром её разбудил не свет и не звук, а ощущение его тяжести на своей талии и знакомый, родной запах, который она тщетно пыталась забыть. Надежда открыла карие глаза. За окном ещё царил ранний, сероватый полумрак. В номере стояла абсолютная тишина, и это было самым опасным: в этой тишине не было спасения от того, что произошло. Она осторожно повернула голову. Вадим спал, уткнувшись в подушку. Его голубые глаза, обычно полные напряжения и насмешки, сейчас были прикрыты, делая его на удивление беззащитным. Нежность, похожая на внезапный приступ слабости, нахлынула на неё, и Надежда позволила себе, впервые за много лет, безнаказанно изучить его лицо. Она медленно высвободилась из его объятий, словно хрупкий предмет. Пол под ногами был прохладным. Подняв глаза, она увидела разбросанную одежду, которая выглядела на ковре как доказательства преступления: его дорогой пиджак, её изящное платье, галстук, словно змея, скользнувший под кресло. Она подняла их, быстро оделась, пригладила ткань ладонями. В зеркале мелькнуло её лицо — чуть уставшее, но живое, с мягким румянцем и глазами, в которых всё ещё теплилось эхо ночи. Она поправила причёску, собрала волосы, затем надела очки — будто этот строгий штрих должен был вернуть ей привычную роль, защитить от слишком личных чувств. — Уже утро? Казанцев приподнялся на локте. Свет ложился на его лицо, на лёгкую небритость, и в улыбке, с которой он смотрел на неё, было столько тепла, что сердце у неё непроизвольно дрогнуло. — Не может быть… — он потянулся, лениво улыбаясь. — Мне кажется, мы только закрыли глаза. Орлова обернулась, но взгляд у неё был уже деловой, собранный, будто ночь никогда и не случалась. — Вадим Юрьевич, — произнесла она официальным тоном, поправив очки, — у нас сегодня важное заседание, а мы всё ещё здесь. Казанцев чуть приподнял брови, но не стал смеяться. Он понял — она снова надевает броню. Ту самую, из которой так трудно вытащить живое чувство. — Понимаю, — спокойно ответил он, садясь и опираясь на спинку кровати. — Но, по-моему, иногда полезно позволить себе хоть ненадолго забыть о заседаниях. Она не ответила. Только молча подошла к креслу, взяла сумку, проверила документы, затем взглянула на часы. — Осталось меньше часа. Нам нужно выезжать, — сказала она, по-прежнему не встречаясь с ним глазами. Он встал, подошёл ближе. Несколько секунд просто смотрел на неё — на то, как она напряжённо сжимает ремешок сумки, как будто этот простой предмет может стать щитом между ними. — Наденька… — произнёс он мягко. Она всё же подняла взгляд. И в этих нескольких секундах, когда их глаза встретились, всё снова вернулось — тёплое, живое, неосторожное. Но Орлова быстро отвела взгляд. — Пора, — коротко сказала она. — Нам обоим. Казанцев вздохнул, не пытаясь спорить. Он знал: сейчас любое слово может разрушить хрупкое равновесие между работой и тем, что произошло ночью. — Хорошо, — тихо сказал он. — Тогда я оплачу номер и догоню вас у машины. Она кивнула, почти не глядя. На секунду задержалась у двери, будто хотела что-то добавить — и не смогла. Когда дверь за ней закрылась, в номере снова воцарилась тишина. Вадим Юрьевич посмотрел на пустую половину кровати, на отпечаток её ладони на подушке и едва заметно усмехнулся. — Всё получится, — произнёс он вслух, словно убеждая не её, а самого себя. — Обязательно получится.

***

Заседание начиналось в девять ровно. В переговорной пахло свежим кофе, бумагой и тем самым утренним холодом, который ни один обогреватель не способен прогнать. Сотрудники входили один за другим, раскладывали документы, переговаривались вполголоса, щёлкали ручками. Надежда Ивановна уже сидела за столом — собранная, безупречно строгая. Её волосы аккуратно убраны, на лице — лёгкий макияж, ровный, почти бесстрастный взгляд. Никто бы не догадался, что несколько часов назад она спешно застёгивала пуговицы, стараясь не смотреть в глаза человеку, с которым провела ночь. Казанцев вошёл чуть позже, держа под мышкой папку с отчётами. На нём был серый костюм, и, как всегда, он выглядел уверенно и спокойно. Только те, кто знали его слишком хорошо, могли заметить лёгкое напряжение в жестах — он слишком аккуратно поправил манжету, слишком долго смотрел на экран проектора, пока все рассаживались. — Ну что ж, начнём, — произнесла Орлова, открывая папку. Её голос был холоден, как стекло. Он кивнул, сел рядом, чуть ближе, чем следовало, — и это едва заметное движение тут же нарушило хрупкий покой, который она так старательно выстраивала. Доклады сменялись один за другим. Они обсуждали цифры, графики, сроки. Орлова задавала вопросы, уточняла, делала пометки. Казанцев слушал, иногда вставлял короткие комментарии. Всё выглядело идеально профессионально. Но каждый раз, когда их взгляды случайно встречались, на долю секунды между ними пробегала искра — тихая, почти неуловимая, но оттого только сильнее. К середине заседания, когда все устали и воздух в переговорной стал густым от голосов и кофеина, он слегка наклонился к ней. — Вы сегодня… выглядите устало, — произнёс он почти шёпотом, но так, чтобы никто не услышал. Орлова не подняла глаз. — У всех насыщенная неделя, Вадим Юрьевич, — сухо ответила она, перелистывая страницу. Он улыбнулся краешком губ, как будто понял, что она специально держит дистанцию. — Всё равно, — тихо сказал он, — вы держитесь прекрасно. Она чуть напряглась, но не ответила. Лишь коротко вздохнула и переключилась на следующий пункт повестки. Когда заседание закончилось, сотрудники начали собирать бумаги, кто-то заговорил о предстоящем обеде. Орлова уже собиралась выйти, как вдруг услышала за спиной его голос. — Надя, останься на минуту. Она замерла. Обернулась. Остальные, не заметив её заминки, быстро разошлись. В комнате остались только они двое. — Вадим Юрьевич, если это касается рабочих вопросов… — начала она, пытаясь сохранить официальный тон. — Рабочих, — подтвердил он. — Но не только. Он подошёл ближе, положил папку на стол. — Я не собираюсь давить на тебя. Просто… не могу делать вид, будто между нами ничего не было. Орлова сжала руки, взгляд уткнулся в столешницу. — На работе должно быть только рабочее, — тихо сказала она. — Всё остальное… за пределами офиса. — За пределами офиса, — повторил он с горькой улыбкой. — А где заканчивается офис, Надя? Вчера вечером — это за пределами? А сегодня утром, когда ты сказала мне «Вадим Юрьевич», — тоже? Она медленно подняла глаза. — Не начинай. — Я не начинаю, — спокойно ответил он. — Я просто хочу понять, где кончается эта стена, за которой ты снова прячешься. Между ними повисла тишина. Долгая, натянутая, как тонкая нить. Потом она всё-таки заговорила. — Я просто не хочу снова всё разрушить. Не хочу, чтобы работа, сын, наши отношения — всё перемешалось. Я не готова к очередной буре. Он кивнул. Медленно, будто переваривал её слова. — Тогда не разрушай, — сказал он тихо. — Просто позволь мне быть рядом. Без бурь. Без обид. Рядом. Надежда молчала. Только взгляд её смягчился, и на миг в нём мелькнуло то самое — то, что она сама пыталась заглушить. — Посмотрим, — тихо сказала она. — Всё зависит от нас. Он кивнул, собирая папку. — Тогда — до вечера, Надя. Она не ответила, но уголки её губ дрогнули. И когда он вышел, в переговорной остался лёгкий запах его одеколона — и ощущение, что между холодными словами и цифрами снова зародилось нечто живое...